Обручённая
Шрифт:
«Бросил бы все и уехал из Британии». Слова эти поразили дочь Флэммока, лучше всех знавшую, каких успехов добился ее отец в своем ремесле и как непохоже на него, с его твердым и здравым смыслом, решение бросить все из страха перед отдаленной опасностью, которой может и не быть. Наконец она сказала:
— Если грозит такая опасность, то дом и товары ваши ничем не будут защищены так надежно, как присутствием этого благородного рыцаря. Где тот человек, который дерзнет напасть на дом, приютивший Дамиана де Лэси?
— Это мне неизвестно, — отвечал Флэммок тем же спокойным, но мрачным тоном. — Да простит мне Бог, если я грешу, а только, по-моему, в крестовых
Таким пожеланием закончил фламандец свою речь, открывшую перед Розой более страшную картину Англии, чем та, какую она могла видеть из замка Печальный Дозор.
— Но все же, — сказала она, — эти ужасы не страшны тем, кто живет под покровительством де Лэси и Беренжеров.
— От Беренжеров осталось одно лишь имя, — ответил Уилкин Флэммок, — а Дамиану, хоть он и храбрый юноша, недостает влиятельности его дяди и его властного нрава. Его люди жалуются, что он изводит их сторожевой службой вокруг замка, когда замок и без того неприступен и гарнизон там достаточный; а они из-за этого теряют случаи отличиться, как они это называют, то есть не могут воевать и грабить, а ведут жизнь бездеятельную и бесславную. Они говорят, что безбородый Дамиан был мужчиной, а теперь, когда усы пробились, — стал бабой, что над губой у него потемнело, зато отвага выцвела. Еще они говорят… да скучно повторять.
— Нет, скажите, что еще они говорят, ради Бога, скажите! — попросила Роза. — Если дело касается моей дорогой госпожи…
— Так и есть, Розхен, — ответил Уилкин. — Многие из норманнских воинов толкуют за чаркой вина, будто Дамиан де Лэси влюблен в дядюшкину невесту; да, да, и будто общаются они между собою при помощи колдовства.
— Да уже, не иначе как колдовства! — сказала Роза, презрительно усмехнувшись. — Ведь никаким иным способом они не общаются, уж это я могу подтвердить.
— Вот они и говорят о колдовстве, — сказал Уилкин Флэммок. — Стоит нашей госпоже выглянуть за ворота замка, а де Лэси уже в седле и ведет свою конницу; а между тем им доподлинно известно, что ни через посланца, ни письмом, ни еще как-либо она его не оповещала; и всякий раз, едва они начинают рыскать по перевалам, как узнают, что леди Эвелина изволила выехать из замка.
— Это и я заметила, — сказала Роза. — А госпожа бывает даже недовольна, зачем он с такой точностью знает о каждой ее прогулке и зачем так уж тщательно ее охраняет. Правда, сегодня, — продолжала девушка, — мы убедились, что его бдительность может сослужить хорошую службу. Но никогда они не встречались и находились
— Так, так, Розхен, дочь моя, — ответил Уилкин, — но и самый избыток осторожности может вызвать подозрения. Отчего бы этим двоим, говорят солдаты, так уж постоянно остерегаться? Отчего они, находясь так близко друг от друга, никогда не встречаются? Будь они всего лишь племянником и невестой дяди, они виделись бы открыто; а если это тайные любовники, можно полагать, что они таки встречаются тайком, но искусно умеют это скрыть.
— Каждое ваше слово, отец, — сказала великодушная Роза, — вновь и вновь доказывает, что вы непременно должны принять раненого у себя в доме. Как бы ни было страшно то, чего вы опасаетесь, оно не станет страшнее оттого, что вы приютите раненого и нескольких верных его слуг.
— Ни одного! — поспешил сказать фламандец. — Ни одного из откормленных говядиной молодцов, кроме пажа, который будет за ним ходить, и лекаря, чтобы попытаться его вылечить.
— Значит, этим троим я могу предложить ваш кров? — спросила Роза.
— Пусть будет по-твоему, — сдался наконец любящий отец. — Слава Богу, Розхен, ты у меня разумница и знаешь в своих просьбах меру; это вот я не в меру готов тебе потакать. Ты мне про честь да про великодушие, а я больше полагаюсь на честность и на благоразумие. Ах, Роза, Роза, тот, кто стремится превзойти в добре само добро, часто добивается того, что хуже всякого зла. Впрочем, я скорее всего отделаюсь испугом; твоя госпожа, с позволения сказать, странствующий рыцарь в юбке. Она такой чести никому не уступит; непременно поместит своего рыцаря в собственных покоях и сама станет его выхаживать.
Предсказание фламандца сбылось. Едва лишь Роза предложила Эвелине оставить раненого Дамиана в доме ее отца до выздоровления, как ее госпожа решительно отвергла это предложение.
— Он мой спаситель, — сказала она. — Если есть человек, перед которым ворота Печального Дозора должны сами раскрываться, так это Дамиан де Лэси. Нет, милочка, не гляди на меня так подозрительно и вместе с тем печально. Кому нечего скрывать, тот презирает всякое подозрение. Держать ответ я обязана лишь перед Богом и Пресвятой Девой, а перед ними душа моя открыта!
В молчании доехали они до ворот замка, и там леди Эвелина приказала, чтобы ее опекуна, как она упорно называла Дамиана, поместили в покоях ее отца; не по летам разумно и предусмотрительно распорядилась она обо всем, что требовалось для неожиданных гостей замка. Все это она сделала с полным спокойствием и присутствием духа и лишь затем привела в порядок собственную одежду.
Оставалось еще одно. Она поспешила в часовню Пресвятой Девы; распростершись перед образом своей небесной заступницы, она воздала благодарность за вторичное свое спасение и умоляла ее и Всемогущего Господа руководить ею.
— Тебе ведомо, — горячо шептала она, — что не от самонадеянной уверенности в своих силах подвергаю я себя опасности. О, дай мне силы там, где я всего слабее. Не допусти, чтобы моя благодарность и сочувствие сделались для меня ловушкой; и, когда стану я исполнять долг благодарности, спаси меня от людского злоязычия. И спаси, о, спаси от коварных уловок собственного моего сердца!
Затем она набожно перебрала свои четки и, уйдя из часовни в свои покои, велела служанкам привести в порядок ее одежду и устранить все внешние следы учиненного над нею насилия.