Обретенное счастье

Арсеньева Елена

– А и впрямь! – воскликнул он тоже по-русски, дурно выговаривая слова. – Вы догадливы, кузина.

Женщина так вздрогнула, что генерал с некоторым испугом отшатнулся от нее.

– Я писала государыне, – тихо сказала она. – Я предполагала, что мое положение дает мне некоторое право увидеться лично с нею, а не с…

– Не с государем? – фамильярно ухмыльнулся ее собеседник. – Какая же для вас разница, madame?

Ее глаза, цвет которых в полумраке был неразличим, растерянно перебегали с его лица на лицо Дмитрия Васильевича.

– Я вас

не понимаю, господа, – взволнованно проговорила узница. – Извольте объясниться. Я прибыла в Россию и тотчас известила об сем императрицу, однако вместо ответа была арестована на въезде в Санкт-Петербург и безо всяких пояснений препровождена в крепость; и уже счет дням потеряла…

– Не извольте беспокоиться, – перебил кареглазый, – вы здесь два месяца, день в день, я это знаю доподлинно, ибо читал ваше письмо и сам отдавал приказ о вашем задержании.

Внезапно вспыхнувший румянец ее щек был виден даже в тени.

– Но как вы осмелились? – проговорила она так тихо, словно горло ее свело от гнева. – Как решились? Прежде вы задержали посланника моего, герра Дитцеля, теперь – меня! Что все это значит?

Видно было, ее слова изумили генерала и в то же время порадовали его.

– Знаете, кузина, – проговорил он оживленно, – ежели и были у меня прежде сомнения относительно вашего звания, то нынче ваша осведомленность их вполне рассеяла!

Дмитрий Васильевич неодобрительно качнул головою и счел нужным вмешаться:

– Позволю себе заметить, что об сем беседа у нас впереди. Прежде следовало бы сделать madame некоторые пояснения относительно теперешнего положения дел…

Он напоминал лису, пробующую лапою первый ледок; столь осторожен и деликатен был самый звук его голоса.

– Верно, – кивнул генерал. – Ты всегда прав, Дмитрий Васильевич. Вот и займись этим, друг мой. А я покурю.

Он извлек из кармана плаща кисет и небольшую трубочку и начал набивать ее табаком; и через мгновение каморка наполнилась клубами дыма.

Узница метнула на него острый взгляд, который никак нельзя было назвать приязненным; потом, вытянув из рукава комочек кружевного платка, прижала его к носу. Жест сей был более чем откровенен. Однако генерал слишком погрузился в свое удовольствие, чтобы заметить его.

Тогда, вздохнув с видом терпеливой мученицы, молодая женщина обратила взор на Дмитрия Васильевича, и он заговорил:

– Сейчас я исправлю свое упущение и сделаю то, с чего надлежало бы начать, явившись перед дамою, – представиться. Честь имею – Дмитрий Васильевич Волков, личный секретарь его императорского величества государя Петра Третьего.

При сих словах он отвесил поклон в сторону генерала, самозабвенно дымящего своею трубкою, не спуская при этом пристальных, чуть навыкате, светлых глаз с женщины, которая так и вскинулась, стиснула руки у горла. Но не проронила ни слова.

Дмитрий Васильевич продолжил:

– Послание ваше, сударыня, не могло быть получено императрицею, потому что уже 17 ноября минувшего года ее величество сильно простудилась.

Началась лихорадка; и, хотя после лекарств пришло некоторое облегчение, все же простуда ускорила течение печальных событий. С 12 декабря чередовались кровавая рвота, сильный кашель, приступы забытья. 23 декабря ее величество, почуяв близость кончины, исповедовалась. 24-го соборовалась. Вечером того же дня дважды заставляла читать отходную молитву, повторяя ее за духовником. А 25 декабря минувшего года, в четвертом часу дня, государыня почила в бозе. Ее секретарь, князь Трубецкой, объявил всем собравшимся о восшествии на престол императора Петра Феодоровича…

Он умолк, сделав округлый жест в сторону «генерала», который уже прикончил свою трубочку и с видимым сожалением прятал ее в карман плаща.

Узница не проронила ни слова; сидела неподвижно; только резко опустила руки, словно из них ушла вся сила.

Тишина сделалась неестественной. Дмитрий Васильевич, кашлянув, проговорил, словно желая добавить необходимый штрих к недорисованному портрету:

– За неделю до кончины ее императорское величество Елизавета Петровна подписала указ, который повелевал освободить осужденных за кормчество и продажу соли, а также предписывал вернуть им имущество.

– А я, – словно ребенок, который не выносит, когда в его присутствии хвалят другого, ревниво подхватил тот, кому теперь принадлежала Россия, – а я уже успел издать манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», сыскавший всеобщее расположение и одобрение прежде всего потому, что раньше дворяне должны были состоять на военной или гражданской службе. И это считалось смыслом их существования; теперь же они получили право по желанию поступать на службу и в любое время выходить в отставку…

Он не договорил. Узница вдруг простерла к нему руки движением столь отчаянным, что Петр, смешавшись, кашлянул.

– Христа ради, – умоляюще проговорила она, – о чем это вы все говорите? Я не понимаю!

Петр в растерянности оглянулся на своего секретаря. Тот прикрыл глаза, выразив на лице величайшую покорность воле всевышнего, но не сказал ни слова.

– Ваша матушка скончалась, – нетерпеливо проговорил Петр. – Теперь я государь. Ясно вам?

– Умерла?! Так он был прав?.. – невнятно пробормотала узница. – Но как же… она? Как же я?! – И повалилась на постель без чувств.

* * *

Император и его секретарь растерянно глядели то друг на друга, то на беспомощно поникшую женскую фигуру.

– Вот те на, – пробормотал наконец Петр. – Не приказать ли воды принести?

Волков вздохнул и присел на краешек кровати, с удовольствием вытянув ноги.

– Ничего, государь. Подождем покуда. Дамские обмороки – это, знаете… – Он многозначительно прищелкнул пальцами.

Петр нерешительно улыбнулся в ответ.

– Напрасно я сам сюда пришел. Екатерина тут разобралась бы несравненно лучше. Не зря я ее называю госпожою разумных советов.