Обретение
Шрифт:
И начался Гул.
Он исходил не из ушей. Он рождался внутри черепа, заполняя его до краев, вытесняя мысли, личность, страх. Это был низкочастотный, всепроникающий звук самой материи, вибрация пространства-времени, трещащего по швам. Он был тихим и оглушительным одновременно. В нем не было мелодии, только мощь. Мощь, перемалывающая реальность.
Алексей почувствовал, как его тело перестает ему подчиняться. Мышцы свело судорогой, кости горели изнутри. Его сознание, зажатое в тиски между ослепляющим светом снаружи и всепоглощающим гулом внутри, начало
И тогда его собственная природа, его сущность, взбунтовалась против уничтожения.
Это не было решением. Это был инстинкт. Животный, древний, дочеловеческий порыв к жизни, к сопротивлению, к выбросу всей накопленной за мгновение до этого невыносимой энергии страха, боли и отчаяния.
Он просто захотел — всем своим существом, каждой клеткой — чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы появилась хоть какая-то точка опоры, хоть крупица привычного мира. Чтобы этот всепоглощающий Свет хоть на миг отступил.
И его тело ответило.
Из его поднятой, светящейся изнутри ладони, из кончиков пальцев, рванулся сноп не огня, а чистой, сконцентрированной ярости. Это был не просто свет — это была плазма, сжатый до предела ультрафиолет, материализованная воля. Он ударил в ослепительную белизну перед ним — и она на миг дрогнула, отпрянула, образовав на своем идеальном фоне черную, дымящуюся пропасть абсолютной пустоты. Воздух вокруг треснул с звуком рвущегося полотна, пахнув озоном и расплавленным металлом.
Это длилось долю секунды. Потом белизна сомкнулась вновь, поглотив всплеск.
Алексей рухнул на колени, обессиленный, чувствуя, как по его руке расползается волна жгучей, невыносимой боли — будто он сунул руку в ядро реактора. Он смотрел на свои пальцы — они словно дымились, кожа на них покрылась мелкими, волдырями, и светилась.
И в этот момент он понял - это не атака. Это была судорога. Агония. Последний, отчаянный выкрик, взрыв далекой звезды, погибшей миллиарды лет назад и сейчас ее посмертный крик достиг Земли.
Он поднял голову, глотая густой, тяжелый воздух, и его взгляд упал на лицо Ами. Она стояла неподвижно, ее глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни осознания. Они были пусты, как два черных, отражающих озера, залитые тем же немыслимым белым светом. Ее тонкое тело было напряжено в неестественной, застывшей позе, пальцы вытянуты, как когти. Она не дышала. Она была статуей, прекрасным, застывшим памятником тому, что было секунду назад человеком.
Все вокруг замерли. Капитан с окаменевшим лицом, застывший в полушаге. Матрос с застывшим на губах немым криком. Они все превращались в светящиеся изнутри кристаллы, в памятники самим себе.
Мир умер. Реальность перестала существовать. Остался только Свет, Гул и невыносимая, одинокая боль в его голове, в теле.
И последняя, ясная, абсолютно человеческая
Она была о ней.
«Катя... прости...»
И тьма, наконец, накрыла его.
Глава 4. Потерянные в океане
Тишина, что наступила после всепоглощающего Гула, была хуже любого звука. Она была тягучей, густой, давящей, как вода на большой глубине. Воздух в радиорубке, еще секунду назад вибрировавший от искажающей реальность мощи, теперь был неподвижным и спертым, пахшим озоном и страхом.
Алексей пришел в себя от резкой боли в виске. Он лежал на холодном, липком от конденсата полу, заваленный выпавшими из стеллажей журналами и инструкциями. В ушах стоял высокий, звенящий вой — глухое эхо конца света. Он поднялся на локти, мир плыл и качался, но уже по привычной, корабельной качке.
Первое, что он увидел в тусклом свете — это не себя, не разруху, а крошечный зеленый огонек. Индикатор резервного питания аварийной системы. Он горел. Это был самый важный, самый прекрасный факт во вселенной. Значит, корабль жив. Сердце «Колыбели» — могучие дизели — работали, их ровный, привычный гул отсутствовал, но его место занял другой звук. Тихий, натужный ропот аварийного генератора где-то в глубинах трюма. Они были живы.
Но потом до него донеслись другие звуки. Не тишина. Стоны. Приглушенные, прерывистые. Чей-то сдавленный, истеричный всхлип. Глухой удар и мат из соседнего отсека. Скрип двери, и чей-то неуверенный, сорванный голос: «Эй! Кто живой? Отзовитесь!»
Он встал, пошатываясь, и выбрался из рубки. Картина была сюрреалистичной и ужасающей. Коридор освещался редкими аварийными лампами, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. Люди поднимались с пола, как после мощнейшего взрыва, с глазами, полными животного ужаса и полного непонимания.
Капитан уже был на ногах. Он стоял прислонившись к перекошенной стене, его лицо было серым, как пепел, а из рассеченного виска сочилась тонкая струйка крови. Но когда он заговорил, его голос, хриплый и сорванный, звучал с прежней железной властностью:
— Всем по местам! Немедленно! Доложить о состоянии своих отсеков! Ищете раненых! Говорите громко и четко!
Команда зашевелилась, послушная старому, выдрессированному инстинкту. Но отчеты, которые стали поступать, один за другим, замораживали кровь.
— Мигель не дышит! Каюта №4! Лежит на койке... похоже на сердце...
— У доктора... доктора Смита... пульса нет. Он был в лазарете... лицо перекошено...
— Здесь тоже! Мацумото-сан! Он сидел у монитора... просто застыл...