Обреченные

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Вон отсюда!

— Чего вопишь, гнида? Из-за тебя моя баба в лягашке канает. Ан не ее — твоя паскудная шкура там гнить должна! Чтоб все по правде и на чистую воду! Мы тебе рыбу сдали! А ты готовое сберечь не смог. Кой с тебя хозяин, ежли у тебя в хозяйстве бандюги завелись?

— Освободите кабинет!

— Не вопи! Раззявил пасть! Чего ж не орал, когда мою бабу в камеру заместо тебя увели?

— Ну и горластый вы человек. Слушаю и диву даюсь, — услышал за спиной Оська. И оглянувшись, увидел мужика. Хотел ответить ему злое, но тот опередил, сказал

коротко:

— Я следователь.

— Наконец-то? Как Лидка моя?

— А что с нею может случиться? Дает показания. Сегодня я ее выпускаю под подписку, хотя это и формальность. Куда она из Усолья денется? Но так положено. По закону. Я слышал вашу беседу с директором за дверью. Теперь дайте возможность мне с ним поговорить. А через час я с вами побеседую. Пройдите в милицию, подождите меня там. Оттуда вместе с женой домой поедете…

Оська не знал, спал он, или услышал въявь. Он тут же, ветром выскочил из кабинета и ходил вокруг милиции верным псом. Попробовал бы кто- либо прогнать его! Ничего бы из этой затеи не получилось.

Лешак пытался считать, чтобы скорее скоротать обусловленное время. Ему казалось, что прошло полдня, пока не показался следователь. Он пригласил Оську в кабинет, попросил дежурного привести Лидию. И незаметно разговорил Оську:

— Давно ли живете с Лидией? Как сложились взаимоотношения в Усолье? Чем занимаетесь?

Оська отвечал не кривя душой. Да и зачем? Понимал, что следователь давно проверил и его, и бабье дело.

— Я правду режу. Следствию ни в жисть не верю. На своей шкуре перенес вашу правоту. Но я — мужик! Многое в жизни вынес. Она же— баба! Не виновата вовсе! Знаю, на слово не доверите. Своих, партейцев, выгораживать станете. За ухи из дерьма вытянете, а нас в нем утопите. Такая уж судьба! Так хоть баб щадите! Они ж не трехжильные. Предел имеют. Слабости своей предел. Меня заместо бабы заберите. Нехай подавится тот Волков, коль иначе нельзя!

Следователь рассмеялся и указал глазами за спину. В дверях стояла Лидка.

Увидев мужа, покраснела, заплакала.

— Чего ревешь, дура? На поруки тебя мне сдают. Под подписку. Не реви. Домой поедем. Чего сопли до колен? Ай били?

— Нет, — замотала головой.

— А че воешь?

— Думала, женился ты. Забыл меня.

— Кому я нужон нынче? Да и мне кроме тебя, ржавой кочерги, никого уже не надо…

— Присядьте оба, — предложил следователь и долго задавал вопросы Лидии и Оське.

Спрашивал о работе, условиях лова, составе бригады. Интересовался методом сухого посола лосося. Взаимоотношениями между рыбачками. Мимоходом узнал, как закладывали рыбу в чаны. Как идет последний, завершающий этап закладки рыбы и сдачи емкости приемщику.

— Нет, он все время с нами не находится. Начало видит и конец работы. Мы с ним не первый год вместе. Никогда друг друга не подводили. И он — один из всех доверял нам, а мы — ему. Подвоха друг от друга не ждали. И в тот день так же было, — говорила баба, даже не пытаясь бросить тень на человека.

— Скажите, а вы говорили начальству комбината

о необходимости охраны чанов, вашей продукции?

— Нет. Я не говорила, не требовала такого. К тому причин не было. Не думала, что это приключится. Ведь чанов на территории полно. Почему именно в нашем такое оказалось — не знаю. Но этот чан стоит в середине. И когда ночью двор освещен, тот чан все равно в тени остается, неприметным. Ведь на площадке наших семь чанов. Наружные, что попадают под освещение — не тронуты. А значит — в этот ночью хлеб был вложен. Днем не решились. Кто-то боялся быть замеченным. К чанам не все свободно могут подойти. Эго мы знаем. Хоть и не охраняется, зато просматривается та территория с верхних этажей.

— А кто из комбинатовских, кроме приемщика, бывал около вас?

— Мастера. Они проверяли сортность. Качество разделки контролировали. Следили за тем, чтобы соблюдались все правила посола.

— И они постоянно были с вами?

— Почти все время. Разные, правда, — припомнила Лидка.

— У вас на комбинате были с кем-нибудь ссоры? Конфликтовали? Или все мирно складывалось? — спрашивал следователь.

— С бухгалтером гавкалась за расценки. Это всегда! Она, жлобка, за всякую копейку тряслась, будто из своего родного кошелька, иль из рейтузов, доставала. Мы с ней иногда и ругались, — призналась Лидка.

— А кроме нее?

— С другими — нет. Они к нам отношения не имели, нам тоже до них дела не было.

— Ну, а как вы, считаете, кто на комбинате мог ненавидеть вашу бригаду?

— Да все подряд! И те же мастера! Они считают себя в сравненьи с нами графьями. Они — сознательные, а мы — контры.

Потому — все через силу. Они когда контролировали нашу работу, то как надзиратели себя ставили. Ну да мы это старались не видеть. И ни разу до руганья у нас дело не дошло с ними.

— А обедали вы где? — спросил следователь.

— У себя дома. В Усолье. Я уже говорила о том. Когда чаны загружали, у нас не то что на обед — свободной секунды не было. Рыба — продукт капризный, ждать не может, сортность теряет быстро, а это — наш заработок. Потому — не до обедов, не до отдыхов было.

— Скажите, а всегда ли вы проходили на рыбокомбинат через вахтеров?

— Конечно! А как иначе попадешь? Другого пути нет, во всяком случае, я не знаю. И мои бабы — тоже.

— Вахтеры всегда проверяли ваши сумки, сетки? — спросил следователь.

— Не забывайте, кто мы! Нас с сумками на комбинат никогда не пропустили бы. Мы с пустыми руками шли. И то, бабы-вахтеры нас ощупывали. Это все видели.

— А рыбу?

— Мы ее через транспортер в чан подавала. Каждая рыба на виду всего цеха и контролеров проходила. А загружали на транспортер не со двора, а снаружи, с улицы. Нашу рыбу во двор, на территорию, не завозили. Я об этом тоже говорила вам, — напомнила Лидка.

— Ладно. Устали вы. И все же еще несколько вопросов задам. И отпущу вас, — успокоил следователь и поинтересовался: