Обреченные
Шрифт:
— Заморочили вам голову. Отвели глаза от того, что пойдет следом за этим письмом. Они уже знают, что все их письма проверяются чекистами, — рассмеялся Блохин.
— Еще учить нас взялся? Да этот Харитон проверен так, как никто другой. У вас в биографии, при полной проверке, дерьма куда как больше оказалось. Удивляюсь, кто вас от высшей меры вытащил? И зачем?
— Меня расстрелять? А за что? — побледнел Никанор.
— За все грехи в работе, за ложь в информации. За то, что по вашей вине из-за излишней
— Каждая моя информация всегда проверялась. Я работал по заданию. На кого указывали — за тем следил. А теперь на меня свои промахи списать хотите? Не выйдет! Я не лопух! — кричал Блохин, пугаясь тишины и зловещей улыбки человека, сидевшего за столом неподвижно. «Что он задумал? Чего хочет от меня?» — обливался потом Блохин.
— Короче, с вами все решено! В Усолье вы не вернетесь! Там вас знают как стукача. И, конечно, найдут повод и способ расправиться незаметно. Тот же Шаман отправит на тот свет своими настоями.
— Нет! Он верующий, он не способен на такое! — еще больше испугался Никанор, сам не зная чего.
— Когда рядом доносчик, и о том все знают — окружающие забывают о порядочности. Всяк вспоминает о собственной безопасности и собственной жизни. Тут не до сантиментов, когда речь пойдет о том, как уцелеть — никакими средствами не брезгуют. Вы — один, а ссыльных много. Вы им — враг. И нас подвели. Доверие потеряли. Нет смысла защищать вас, беречь, — встал человек. И, пройдясь по кабинету, остановился напротив Блохина. Сказал, помедлив:
— Все, Никанор, спета песенка…
— Какая песенка?
— Последняя… Расстаемся мы. Навсегда прощаемся,
— А я куда теперь?
— Сегодня увезут отсюда.
— На расстрел? — дрогнул голос Блохина.
— Да нет. Зачем же так? Вы поедете не под пулю. Это я вам гарантирую.
— В зону? — допытывался Никанор.
— Нет. Не в зону, — медлил чекист, смакуя тревогу и страх Блохина.
— На другое место ссылки?
— Не угадали…
— Неужели на волю?!
— Вот именно! Теперь в самую точку попал! — рассмеялся чекист.
— На волю?! Меня? А зачем же вы так ругали меня? Обзывали даже! Я уж тут чего не передумал!
— Это на будущее! Чтобы больше не допускал ошибок! Чтобы осторожнее был с информацией и перепроверял потщательнее!
— А как же мои? Семья? Где они? Ведь вы не только меня отпустите? — заторопился Блохин.
— Сначала вас. Вы устройтесь. А они следом прибудут.
— Сегодня? Мне можно собираться?
— Давайте.
— А документы когда мне вернут? — вспомнил Никанор.
— На месте получите.
— Как? Почему не сразу, как всем?
— Вам документы нужны особые! С отметкой. По которым вас оберегать будут от всяких неожиданностей. А потому и на новое место вас
Никанор насторожился, — Умолк.
— Чего потускнели? Вас проводят и все. Чтобы по пути ничего не случилось. В целости, в сохранности довезти хотим. Мы дорожим своими помощниками. Как иначе? Вот и заботимся, — усмехался человек.
— А мой билет? — спросил Блохин, -
— Наш транспорт как раз доставит вас. Попутно. Им в ту сторону нужно. Так что билет не нужен.
Блохину бы бегом вещи собирать. А у него язык, соскучившийся в камере без общения, опережая разум, вопросы задает:
— Кому обязан я своим освобождением. Волей?
— Самому себе. И никому больше. За старания и помощь вашу…
— А куда меня послать решили теперь, на прежнее место жительства или нет?
— На прежнем месте вы хорошо справились с делами. Теперь, чуть иное. Ну, для вас, как я понимаю, главное — свобода, воля, окружение себе подобными. Все это вам будет предоставлено в избытке.
— Даже окружение? — удивился Блохин.
— Все правильные, умные. Без подлости и грязи. Жизнью проверены. Природой самой. И породой. С ними без мороки.
— Да разве есть теперь такое место, где общение по душе и без оглядки? Ну для меня и то, вон, несправедливость вышла. Иначе не оказался б в ссылке, — тараторил Блохин.
— Теперь зачем прошлые обиды вспоминать? С ними покончено. Мы разобрались. Вы свободны. Собирайтесь, — и глянул на часы, добавил:
— Транспорт отходит в семь вечера. Так что пообедаете и поужинаете. И отдохнуть успеете.
— А если я в Усолье к своим смотаюсь быстренько? Предупрежу, обрадую. Побуду с ними. И к семи — вернусь.
— Не стоит. Не надо. Мы сами сообщим вашей семье. Не оставим в неизвестности. Вам выходить одному нельзя, — посуровел голос человека. И, сев к бумагам, сказал коротко:
— Идите в камеру. За вами придут. Заранее желаю — счастливого пути!
— Спасибо! — вышел в коридор Блохин и, опережая охрану, побежал в камеру собираться.
Он наскоро побросал в рюкзак, предложенный охранником, одежду, в которой его привезли из Усолья. Переоделся в хлопчатобумажный новый костюм, ожидавший его на шконке.
— Да, не щедры! Ишь, какую дешевку подкинули в благодарность за мою информацию. А ведь столько лет рисковал! Собственной головой! Уж могли бы и на шерстяной костюм разориться для меня. В этом даже на глаза приличным людям не покажешься. Осмеют. Такую одежду лишь на спецовку дают. А они для воли объегорили мне эту дрянь! — злился Никанор, разглядывая костюм.
Блохин приметил белую рубашку, простые носки и полуботинки в коробке. Все подошло, все было по размеру, впору.
— А галстук? Где галстук? — вырвалось удивленное у Никанора. И тут же сам себя успокоил: