Обреченность

Картер И. С.

— Мои извинения, Алек. Я не желал оскорбить, я всего лишь возмущен от твоего имени за его дерзость. Если бы мне было суждено получить такую женщину, как Фей…

— Ты никогда не получишь настолько бесценный дар, как моя дочь. Я нахожу твое высокомерие слишком смехотворным, — глаза моего отца темнеют, и он выходит вперед, пока круг его волков заключает нас в кольцо.

Мой отец на добрые четыре дюйма возвышается над крошечными пятью футами восьмью дюймами Гранта, тон голоса отца становится более властным, и меньший мужчина симулирует напускную храбрость, сталкиваясь с ним взглядом. Уголок его глаза дергается,

а вместе с этим водоворот зелёного просачивается из его пор — выдает страх, заметный, по крайней мере, мне.

— Я бы, бл*дь, никогда не сделал тебе подарок, ублюдок, уже не говоря о таком ценном призе, как Фей.

Ещё один шаг вперед, и мужчины находятся лицом к лицу, и если Грант знает, что для него будет лучше, то он отведет свой взгляд и склонится перед королем нашего мира. Часть меня — сумасшедшая часть меня, которая страстно жаждет возмездия для этих мужчин и женщин, надеется, что он продолжит смотреть. Я хочу видеть, как кровь Гранта растекается по полированному дубовому полу этого роскошного бального зала, пока весь цвет оставляет его душу, принося долгожданный взрыв красного в этот мрак.

Я замечаю момент, когда он решает, что его жизнь намного ценнее, чем его гордость, и Грант опускает взгляд, как покорный раб. У моего отца раздуваются ноздри, пока он вдыхает аромат капитуляции мужчины напротив, а мой желудок ухает вниз от разочарования.

— Я так и думал, — мой отец смеется, когда поворачивается спиной к Гранту и беспрепятственно двигается к своему месту в центре стаи, бросая через плечо:

— Присоединяйся, Фей. Коул скоро будет здесь.

Я делаю ошибку, кинув взгляд на Гранта, прежде чем он уходит. Его глаза встречаются с моими, и угроза того, что он сделает со мной, если когда-нибудь получит шанс, написана у него на лице.

Даже после унизительной выволочки, полученной от мужчины, который может забрать его жизнь, не моргнув, эта гнусная змея всё ещё смотрит на меня.

Это делает его глупым.

И эта его глупость делает его даже ещё более опасным, чем я первоначально предполагала.

Идиоты рискуют.

Идиоты игнорируют угрозы.

Идиоты крадут и крадут, пока их не поймают.

Я отказываюсь быть пойманной этим придурком, и я отказываюсь позволить ему видеть во мне слабую добычу. Так что я выпрямляю спину, поворачиваю голову вперед и игнорирую жидкий страх, растекающийся по моей спине.

Сегодня вечером мужчина, который создал меня, отдаст меня животному, которое будет использовать меня так, как посчитает нужным. Я — не больше, чем поощрительный бонус за «хорошо проделанную работу». Большие корпорации вознаграждают своих топ-менеджеров деньгами, отпусками, продвижениями по службе и привилегиями.

Мой отец вознаграждает своих наиболее успешных убийц всеми теми же вещами и даже большим.

Он получит меня.

Его единственную дочь.

Сегодня вечером Коул Хантер будет брать меня, как свою законную преданную жену.

Сегодня вечером мой отец наконец-то получит сына, о котором мечтал всю свою жизнь.

Сегодня я перестану быть собой.

Я буду собственностью.

Я потеряю имя Фей Крэйвен и стану Хантер.

Более подходящее имя для добычи.

2

Я скрываю свою истинную сущность за безразличием.

Моё тело может

быть покорно воле моего отца, но мой разум отстранен.

Искусство отступления стало моей единственной передышкой в течение последних десяти лет — навык, который я освоила, наблюдая за моей мамой. Это также была её единственная форма спасения. До того дня, как ей удалось убежать навсегда. День, когда она бросила меня заботиться о себе самой, оставила одиннадцатилетнюю девочку в яме гадюк. Только эти гадюки калечили, разрывали, грабили и насиловали вплоть до финального смертельного удара, и они это делали с улыбкой на лице.

Она оставила меня в суровых и неумолимых руках Алека Крэйвена - короля «Багряного креста», миллиардера, предполагаемого филантропа, фактически хладнокровного убийцы, работорговца и моего дорогого отца.

Я любила её, потому что она была единственным лучом света в моём черном мире.

Я любила её, потому что она пыталась уберечь меня.

Я ненавижу её, потому что она умерла, пытаясь.

День её смерти стал днем, когда у меня впервые открылись глаза на зло, окружавшее меня. Это был день, когда проявилась моя гетерохромия, вызванная тупой травмой головы и глазниц (Прим.: гетерохромия - различный цвет радужной оболочки правого и левого глаза). Теперь у меня не только один зеленый глаз, а другой голубой, но я также вижу вещи, которые никто никогда не должен видеть.

Я вижу Вас.

Я вижу ваши грехи.

Я вижу саму суть вашей души.

Это красиво и ужасающе.

Это болезненно, но все же успокаивает.

Это что-то, что я не могу отключить, и это не то, что я когда-либо покажу другой живой душе.

— Я не хочу идти, мама, ты пугаешь меня.

Моим босым ногам холодно на ледяной земле, и маленькие камешки гравия, которыми усыпана наша широкая подъездная дорожка, врезаются в мои ступни, пока моя мама тянет меня к автомобилю.

— Тише, малышка. Нам надо сейчас уехать. Быстро залезай и пристегнись, — моя мать одета не лучше, чем я. Ее атласный пеньюар едва прикрывает её тело, а красный маникюр на ногах выглядят резким на фоне её бледной кожи.

— Но мне нужен Блю. Я не могу никуда уехать без него. Позволь мне пойти и принести его, пожалуйста, мама.

Я рыдала, не понимая, почему меня разбудили среди ночи и вытащили из моей кровати. Я была настолько дезориентирована, что оставила на своей кровати своего медведя, моего лучшего друга, который повсюду был со мной.

Ее рука сжимает мою, и она выдает со свистом воздух.

— Нет! Блю должен остаться. Садись в машину, Фей. У нас нет времени на твои слёзы.

Мама никогда прежде не повышала на меня голос. Этим она напугала меня ещё больше, чем когда вытащила из моей теплой кроватки.

— Мама… — слезы тихо сбегают вниз по моим щекам, пока я забираюсь на заднее сиденье, а мои голые ноги обжигает холод кожи обивки салона машины. — Я боюсь. Куда мы едем? Отец знает, что мы уезжаем?

Её голова нервно поворачивается назад к дому, и я молча наблюдаю, как она кивает затемненной фигуре в дверном проеме. Я предполагаю — мужчине, но в темноте я не могу быть уверена. Она наклоняется, чтобы быстро закрепить мой ремень, её руки так ужасно трясутся, что ей потребовалось несколько попыток, прежде чем она смогла попасть, куда нужно.