Обреченность и одержимость
Шрифт:
Цепь тянула его душу к земле. Девушка гнала его прочь, но каждый раз имела в виду, что он должен будет вернуться. Вампир возвращался. Он кружил вокруг нее, как волк, готовый слизывать с земли запах ее следов. Девушка хотела и не хотела; вампир все помнил, все понимал и чувствовал дикий стыд, но приползал на брюхе, чтобы еще раз услышать ее голос.
Он вожделел девушку и ненавидел ее. Он презирал себя, но чувствовал себя морфинистом, не имеющим сил отказаться от регулярной дозы яда — или игроком, не встающим из-за стола, уже проигравшись в прах.
Девушке не грозила смерть. Это была на редкость здоровая и совершенно прагматичная
Это означало — совсем отдаться, стать рабом, псом, скулящим у ног. Растянуть собственную одержимость на Вечность. И еще совершенно неизвестно, какова бы стала девушка, переступив порог посмертия. Даже думать об этом было нестерпимо — и тем нестерпимее, что исход казался неотвратимым.
Ужас положения заключался не в том, что девушка не выглядела писаной красавицей, и даже не в том, что вампира передергивало от ее манеры общаться. Истинным ужасом была эта незримая цепь, рок, который тащил вампира к смертной, предопределенность и предначертанность, застревающие в его сознании ледяными иглами. Вампир думал, что будь девушка прекрасной, как сама любовь, и обходительной, как фрейлина двора — это мало изменило бы его положение.
Худшее, что может быть в любви — духовная несвобода.
Если бы вампир верил в то, что эта катастрофа вызвана проклятием Камиллы — проклял бы ее в ответ, хотя никогда не нарушал Кодекса. Камилла так страстно хотела сделать вампира рабом, что ей оказалось почти все равно, чей он будет раб.
Вампир смотрел на луну, и ему мерещился смех Камиллы. Вампиру хотелось перекреститься, но он не смел вспоминать о своей давно истлевшей человеческой ипостаси и изо всех сил не верил в наваждения.
Снег не хотел умирать.
Одной своей волей к существованию, одним желанием еще нескольких часов белизны, снег вернул зиму на целые сутки. Влажная метель обняла Город; мокрые мохнатые хлопья касались лиц, как поцелуи.
Снег прихорашивался быстро и судорожно, брезгливо прикрывая грязь, почерневшие ввалившиеся сугробы, слякоть истоптанных улиц… снег ласкал деревья, ложился на них аккуратно и точно, превращал переплетение черных веток в вычурный барочный орнамент, уравнивал между собой узор ветвей и узор чугунных решеток — все белое с черным, все помпезное, все переутонченно-изящное. Декадентская предсмертность зимы, ее увядающая, угасающая прелесть раскрывалась хрупким бледным цветком — напоследок, перед победительной грубостью весны; ее прекрасная бесплодность подавалась под жестоким напором возрождающейся жизни.
В ту ночь вампир слышал, как под снегом растет трава.
Вампир стоял у подъезда девушки — черно-белая статуя, чугун или мрамор, памятник собственной беспомощности и почившей свободе — снег касался его лица без опаски и страха, соскальзывал, не тая. Вампир смотрел на ярко-голубой
Вампир знал, что она стоит у окна, в темной комнате, чуть отодвинув занавеску, и смотрит на него. Он чувствовал ее победительный взгляд, как ожог или боль удара. Любовь, ненависть и вожделение спутались в душе вампира в тугой узел, затрудняющий дыхание. Сквозь удушье противоречивых чувств вампир слышал запах снега — ванильно-яблочный, прощальный запах.
Светлая фигура Камиллы мелькнула в снегопаде и пропала. Вампир сжал кулаки.
В темной глубине подъезда, где-то высоко, хлопнула дверь, щелкнул замок, загудел лифт. Вампир отследил, как мелодия маленьких звуков сопровождает девушку до выхода на улицу. Она выскользнула в ночь вместе с запахом кошек, помойки, чужих пирогов и щей, жареной рыбы, своих дешевых духов, ужасного дезодоранта и лака для ногтей — и сквозь всю эту вонь вампир чуял ее собственный сумеречный аромат.
Он ощущал себя замученным псом, наконец унюхавшим долго отсутствующую хозяйку — и насильно улыбался сквозь ледяной стыд. Девушка рассмеялась.
— А я знала, что ты придешь! — сказала она весело. — Куда ты денешься!
— Я слышал — ты хочешь меня видеть, — шепнул вампир, кончиками пальцев касаясь щеки девушки.
Девушка вздрогнула и схватила его за руку, жадно и крепко прижавшись лицом к ладони, усиливая ощущение отдаваемой силы. На миг ее лицо стало пьяным и нежным — но она тут же взяла себя в руки.
— Просто удивительно, как ты меня любишь, — сказала девушка. — Иногда я думаю — за что?
— Я на тебя обречен, — сказал вампир. — Твоя кровь, запах твоего тела — наркотик для меня. Дело не в том, за что, мой ангел — дело в том, почему…
В глазах девушки появился яркий блеск, похожий на отражение электрического света. Она прищурилась и потянулась, спокойно и сладко. Все ее тело излучало наслаждение душевным покоем, помноженным на абсолютное, осознанное превосходство.
— Знаешь, что? — сказала девушка со снисходительной ласковостью. — Это очень здорово.
— Вот как? — отозвался вампир, потянув вниз петлю шарфа автоматическим инстинктивным движением, будто пытался ослабить удушье несвободы.
— Конечно! — радостно сказала девушка и сунула за отворот пальто вампира озябшую ладошку, которая показалась ему горячей. Вампир дернулся от наслаждения, граничащего с болью — и тут же внутренне скорчился от стыда. Девушка поцеловала его в щеку, и вампир подумал, что с некоторых пор понимает странных людей, путающих боль с экстазом. — Слушай, Людвиг, — продолжала она, прижимаясь к вампиру всем телом и вызывая у него противоречивые желания сгореть в ее объятиях и шарахнуться назад, — а ты не можешь прийти, когда я не зову?
— Вампиры не приходят к живым без зова, — сказал вампир нехотя.
— Будешь плохо себя вести — не позову! — веселилась девушка.
— Плохо — это как? — спросил вампир.
Девушка поцеловала его в щеку, потом — в уголок губ. Вампир чуть отстранился, нерезко, но заметно.
— Вот это и есть плохо, — сказала девушка назидательно. — Ты будешь меня целовать когда-нибудь?
— Та… — вампир осекся. — Ангел мой, я не хочу тебя убить, как ты не понимаешь…
Девушка смотрела на него насмешливо, почти с сожалением.