Обреченная
Шрифт:
Наверное, она плохо себя вела, может быть, часто плакала в детстве. А быть может, им просто надоело качать колыбель с плачущим младенцем, кормить ее и одевать, и они отказались от нее, как от ненужной вещи, сдав в детский дом и забыв навсегда о ее существовании.
Закрывая глаза, она представляла деревянную колыбель и склонившуюся над ней стройную фигурку мамы. Мама приятным мелодичным голосом пела ей песенку «Спят усталые игрушки, книжки спят». Марине хотелось бы узнать, как зовут ее маму, она даже мысленно перечисляла все женские имена, и гадала, какое же подходит к ее мамочке?
Все, что она
Если у Марины родится ребенок, она никогда от него не откажется, будь он даже самим исчадием ада.
Вдвоем с Леной они часто представляли встречу с настоящими родителями. Они обязательно найдут друг друга, даже если для этого понадобится обойти весь мир, а потом будут жить в большой, настоящей, любящей семье, где все вместе пьют чай по вечерам и обсуждают дневные новости. Все заботятся друг о друге, и ведут долгие задушевные беседы.
Ну, или, на худой конец, если родители не объявятся, их усыновит какая-нибудь бездетная пара, такие случаи бывали и в их детском доме.
Утром на работу приходили сотрудники – педагоги, воспитатели, медсестры и нянечки. Стоя у решетчатых ворот детского дома, девочки в каждом из них видели отца, маму или бабушку.
Галину Васильевну они называли «мамой» – она больше других о них заботилась, приносила из дома гостинцы, рассказывала по вечерам интересные истории.
Да и другие взрослые, как могли, старались заботиться о сиротах. Им было совсем не все равно, как сложится судьба детдомовских детишек. Учителя старались научить их многому – готовить, стирать, убирать, делать ремонт. Девочки умели петь, танцевать, декламировать Мандельштама, Пушкина и Блока, мальчики – держать в руках отвертку и стамеску.
Но разве что-нибудь в этом мире может заменить детям настоящую семью?
Зависть
Мечты стали гораздо ближе, когда одну девочку из их комнаты удочерили приемные родители. Олечка была совсем неприметной, тоненькой тростиночкой, с вечным насморком и кашлем. Бесцветные глаза трудно было разглядеть на некрасивом, худеньком и остроносом личике. Что называется, «без слез не взглянешь», никто из девочек не обращал на нее никакого внимания.
Однажды Олечке вызвали врача, врач диагностировал что-то серьезное с желудком, и Олю положили в областную больницу.
«Не было бы счастья, да несчастье помогло», – не зря так говорят.
Оказалось, что в соседней палате лежит мальчик, и к нему каждый день приходит мама. Та женщина, увидев Олю в первый раз, сразу поняла, что встретила родную душу. Может быть, она мечтала о девочке, а может быть, просто пожалела и посочувствовала сироте, но начала ее потихоньку подкармливать, подолгу сидеть возле ее постели, рассказывать ей сказки на ночь. А когда Олю выписали, раз в неделю приезжала в детский дом. Красивая, полная, улыбчивая женщина всем нравилась, от нее пахло домашним уютом, семейным счастьем, и пирожками с клубничным вареньем.
Оля вся светилась от
– Меня скоро заберут! – хвасталась она подругам, когда вечером все собирались в их большой комнате.
Девочки завидовали – каждая из них мечтала о такой доброй маме. Почему именно ей, этой бледной поганке, так несказанно повезло? Девчонки пытались спустить Олечку с небес на землю, и спрашивали:
– Кто тебя заберет? Они знают, что забирать нужно вас двоих?
По новому закону детей нельзя было разлучать, а Олин брат был совершенно больным инвалидом, без всякой надежды на выздоровление. Это обстоятельство сильно смущало всех потенциальных усыновителей. Два года назад уже была бездетная пара, обещавшая забрать Олю, но, когда они узнали о Мишином диагнозе, стали постепенно испаряться – навещали ее все реже и реже. Оля тогда тяжело переживала предательство – она уже успела привыкнуть к ним, и именно после того случая начала постоянно болеть.
Детдомовские дети злые, они не привыкли прятать настоящие вещи за ворохом ненужных слов – никто ее не жалел. Все знали, что, раз уж так случилось, – значит, такая судьба у нее, у горемычной сироты.
И вот опять ей повезло. И «брат в комплекте», видимо, нисколько не смущал будущих родителей. Почему именно ее теперь заберут в семью, будут любить, баловать, кормить всякими вкусностями?
А ими, такими здоровенькими, крепенькими, красивыми, – совершенно никто не интересуется?
Разве они бракованные, разве они виноваты, что попали в систему? Вопрос «почему?», казалось, навсегда застыл в печальных детских глазах тех, кого усыновители обходили стороной.
Сейчас девочкам стало казаться, что детдом – это кошмар, который никогда не закончится.
Побег
Однажды, пару лет назад, Лена с Мариной даже пытались сбежать из детского дома. Собрали в тряпичные сумочки съестные припасы – бутерброды с сыром, оставшиеся от завтрака, вчерашние сосиски с черным хлебом, одну на двоих бутылку воды, и пролезли через металлические прутья задней калитки.
Марина взяла с собой свою маленькую подружку куклу Лизу. Лиза совсем не горела желанием покидать теплую комнату и таскаться в серой тряпичной котомке за плечами у своей маленькой хозяйки. Марине показалось, что она скорчила недовольную гримасу.
За корпусами детского дома начинался густой лес с нехожеными тропинками и манящей неизвестностью, а у девочек не было никакого заранее составленного плана.
– Куда мы идем? – спросила Марина боевую подругу, как только красное кирпичное здание детского дома и огораживающий его забор с металлическими прутьями остались за поворотом. Впереди виднелся лишь бескрайний лес из обычных сосенок и березок.
– Пойдем в большой город, нам уже по тринадцать лет, мы можем найти себе работу. На худой конец, встанем у метро, и будем попрошайничать, – ответила Лена. – А вдруг, нам встретятся наши настоящие родители, и узнают нас?