Обратный адрес
Шрифт:
— Ништо? В сказки, значит, веришь, Федя? Досе веришь? А я, как в ликбез ходила, так говорили ещё тогда, будто нету её, жар-птицы. Пра!
Федору стало совсем весело.
— Как так — нету?
— Да ведь разное сказывали, в каждом сказе на свой лад. Была, мол, когда-то, може при царе Горохе, а потом-то её словили. Дай бог памяти в каком году
Иванушка-дурачок будто шапкой накрыл. С тем и кончилось, конешно. Потому ежели что дураку достанется, так это, считай, на пропасть. Это уж точно: ни себе, ни людям, что в руки ни попало — говори, пропало. Нету её, Федя! Может, одно пёрышко и осталось на раз живу, так ведь умные люди его в лектричество переделали… Вон она, лампочка-то,
Подумала ещё, жалостливо вздохнула:
— Не ездил бы, а? Женился, можа? Умные книжки б читал на боку, а я б за домом присматривала, внучка нянчила, а?
— Да вот в книжках-то и пишут! Романтика и всё такое…
— Это опять про что?
— Про жизнь. Место своё, мол, искать.
— Да чего ж его искать-то? И прям — заучились вы! — вконец удивилась кума Дуська. — Чего ж искать? Дом заведи или там квартиру получи, жену хорошую, дитенка трудовым куском выкорми, в школу его отведи за руку… Худо-бедно, яблоню посади у крыльца, чтоб мальчонок в чужой сад не приучался лазить с этих пор.
— Сады теперь все наши, общие, — внушительно сказал Федор.
— Когда там работаешь, конешно. А ежели мимо идёшь, так они вроде и чужие, — согласно кивнула кума Дуська. — То-то хорошая жизнь теперь вам дадена, так нет же!
— Ну да. Ещё и корову завести! В тунеядцы! — ругнулся Федор.
Кума Дуська перекрестилась в полном смятении.
— Чой-то непонятное у тебя, Федя… — она хотела добавить «в голове», но осеклась, чтобы не обидеть парня. — Да рази тунеядца, под коровой удержишь? Там же назём, воняет там! Сено опять же таскать на горбу целое лето, да выщипывать его по былке — ты подумай! А тунеядцы, они что птицы небесные, не сеют не жнут, сыты по горло. Наденут на грешное тело не свою одёжу, а работай на них дядя!
Она попробовала было показать, как именно вихляются и фасонят тунеядцы, локоток занесла уже этак, с невесомой лёгкостью, и коленку выставила, но сбилась от смущения, хлопнула рукой по сборчатому подолу:
— Тьфу!
Бабка тёмная была, в политике не разбиралась, и переспорить её Федор не собирался. Напомнил снова насчёт сапог и телогрейки. Она подумала что-то, потом открыла старый сундук с горбатой крышкой и долго возилась с тугим тряпичным узелком, зубами развязывала.
— Вот тут… — сказала кума Дуська, справившись с узелком. — Тут Кузьмовна наказывала мне… две бумажки четвертных, Федя. Сказала: может, приключится что, либо недород, либо хату перекрывать придётся. Либо у тебя неустойка получится какая, так чтобы деньги под рукой были про чёрный день…
Костлявыми пальцами крепко сжимала затрёпанные бумажки в изжёванном платочке:
— На розочки она ходила тогда, как и все. Ну, а розы-то, их надо убирать до рассвета, чтобы по росе. С холодком, когда роса лежит на каждом лепестке, как белая соль, тогда и масло из них крепкое. А тут холода как раз завернули, не приведи господь…
«Значит, там она и простудилась?» — хотел спросить Федор, но не спросил, только руки вытянул и крепко сжал.
— Ну, так возьми ты эти деньги на дорогу, Федя, хата ещё покуда терпит, да и у меня скоро пенсия будет. Возьми. А одёжину с себя продавать — это какой же порядок? Одёжину, её положено покупать завсегда, до износу и пользовать.
Кума Дуська присела рядом, подпёрла морщинистую щеку ладошкой. Глаза у неё слезились.
— А може, не ездил ба?
Федор отрицательно покачал головой — то ли от денег отказывался, то ли оставаться в станице не хотел.
— Станица-то вон как расстраивается! — увещевала кума Дуська. — Ив совхозе этом работать теперь можно, люди саманные
Он плохо слушал её. Тупо смотрел на деньги, лежавшие на столе. Деньги за собранные до рассвета лепестки роз по солёной росе…
Динамик на стене все ещё передавал молодёжные песни. Очень весёлые, задорные, а иные и с тёплой, вполне допустимой грустинкой:
Снятся людям иногдаголубые города,У которых названия нет…— Деньги эти я не возьму, тётя Дуся, — сказал Федор глухим голосом, сознавая, что может всё-таки их взять, и они обожгут ему навсегда руки. — Не мои они…
По крайности, возьми ты их себе, я же тут у тебя вроде нахлебника. И за квартиру. А телогрейка и кирзы мне больше не нужны, чего ж их не продать?
— За какую ж квартиру, Федя? Дом-то твой.
— Может, он и мой, а я в нём всё равно как на квартире, — задумчиво наморщив лоб, сказал Федор. — И ладно, хватит. Уеду я завтра, так продай уж вещи, пожалуйста, чтобы на билет.
Сбросил с упаренных ног жаркие, не обношенные полуботинки и лёг на кровать, лицом к стене. Динамик что-то мычал над головой, но слова песен теперь вовсе не задевали слуха. Разные сложные мысли распирали череп, они вытесняли не только слова, но даже и самую музыку, глушили её мажорную суть.
Что-то важное проглядел он в этой жизни, что-то в ней не так понял.
Привык он слышать от разных Гигимонов, что положено ему все чуть ли не даром. Что счастье обеспечено ему чуть ли не с рождения, а вся жизнь должна проходить, ровно физкультурный парад на площади под бодрую музыку и долго не смолкающие аплодисменты. Он, конечно, понимал, что на самом деле ничего такого быть не может — умный же человек! Жизнь, она увесистая, как железо — тут и Уклеев вроде не врал. Но осадок ядовитый от тех облегчительных слов всё же накапливался в душе, растравлял легкомысленное ухарство. Понять, что такая жизнь вовсе лишена какого бы то ни было смысла, он до сей минуты не мог, ладно. Но, странное дело, ведь ни разу не подумал Федор в далёких краях остро и глубоко даже и о том, что мать умереть может и что от тех ночёвок с Нюшкой наверняка след останется. Как же так?
Серьёзная штука жизнь. Песням она не подчиняется. А ну-ка, взвали её на спину с полной выкладкой, когда ты к ней не готов! Страшновато.
Да, с полной выкладкой страшновато, но жить надо как-то иначе. Как именно, чёрт его знает, но — иначе, по-другому…
Перед вечером почтальонша бросила на подоконник письмо. Федор без всякого интереса разорвал конверт и прочёл знакомые наперёд слова:
«Привет, Кирюха!
Ну, приземлился и я, слава аллаху! Начальник участка — человек! Выдал характеристику первый сорт! Вот приехал, устроился, порядок, Работы, конечно, всякой — гарантирую и квартиру, словом — комнату и проходной коридор. Невест много и на любой вкус. Все грамотные и одинокие, как та рябина, что к дубу прижималась тонкими ветвями… Ежели не зацепился ещё, приезжай, буду ждать.