Обойдённые
Шрифт:
Тихо они встали и пошли домой.
– Какой ты покорный! – говорила Даша, усевшись отдохнуть на диване и пристально глядя на Долинского. – Смешно даже смотреть на тебя.
– Даже и смешно?
– Да как же! Не курит, не ходит никуда, в глаза мне смотрит, как падишаху какому-нибудь.
– Это все тебе так кажется.
– Зачем ты перестал курить?
– Наскучило.
– Врешь!
– Право, наскучило.
– Право, врешь. Ну, говори правду. Чтобы дыму не было –
Долинский улыбнулся и качнул в знак согласия головой.
– Чем ты меня любишь?
– Как чем?
– Ведь у тебя сердце все размененное, а любить можно раз в жизни, – сказала, смеясь, Даша.
– Ну, почему ж я это знаю.
– А что, если б я умерла? Долинский даже побледнел.
– Полно, полно, не пугайся, – отвечала Даша, протягивая ему свою ручку. – Не сердись – я ведь пошутила.
– Какие же шутки у тебя!
– Вот странный человек! Я думаю, я и сама не имею особенного влечения умирать. Я боюсь тебя оставить. Ты с ума сойдешь, если б я умерла!
– Боже спаси.
– Буду жить, буду жить, не бойся.
Утром Нестор Игнатьевич покойно спал в ногах на Дорушкиной постели, а она рано проснулась, села, долго внимательно смотрела на него, потом подняла волосы с его лица, тихо поцеловала его в лоб и, снова опустившись на подушки, проговорила:
– Боже мой! Боже мой! Что с ним будет? Что мне с ним сделать?
Опять все за грудь стала Даша частенько потрогиваться, как только оставалась одна. Но При Долинском она, по-прежнему, была веселою и покойною, только, кажется, становилась еще нежнее и добрее.
– Напишу я, Даша, Анне, – говорил ей Долинский.
– Что ж ты ей напишешь?
– Что я тебя больше всего на свете люблю.
– Она это и так знает! – улыбаясь, ответила Даша.
– Почему ты думаешь?
– Я это знаю.
– Все же надо написать что-нибудь.
– Нечего писать что-нибудь.
– Нет, по-моему, все-таки лучше писать ничего, чем ничего не писать.
– Подожди. Я напишу сама, – отвечала после минутной паузы Дора. А все не писала.
Глава третья
Цветут в поле цветики да померкнут
Март прошел. Даше уже невмоготу стало скрывать своего нездоровья, и с лица она стала изменяться.
– Весна, верно, у нас начинается, – сказала она один раз Долинскому.
Долинский понял Дашино вступление и мгновенно побледнел.
– Слабость у меня какая-то во всем теле, – пояснила Дора.
– Что с тобою?
– Ничего, а так – слабость.
– Господи! Дорушка! Счастье мое, да что ж это с тобой?
– Ничего, ничего. Слабость маленькую все чувствую, и больше ничего.
А доктора звать ни за что
Кашель стал появляться, и жар по ночам обнаруживался.
– Какой ты забавный! – говорила Даша, откашливаясь, смотря на Долинского. – Я кашляю, а его точно давит что-нибудь – откашливается по обязанности. Ну, чего ты морщишься? – весело спросила она и засмеялась.
– Не смейся так, Дора.
– Чего ж плакать, мой друг?
– Боюсь я за тебя.
– Чего? Что я умру?
Долинский смотрел на нее молча и менялся в лице.
– Ты умри со мной.
– Полно шутить.
– Ага! Любишь, любишь, а умирать вместе не хочешь, – говорила Дора, играя его волосами.
У Долинского навернулись слезы, и он отвечал:
– Нет, хочу.
– А лжешь!
– Да полно ж тебе меня мучить, Дора.
– Не мучить! Ну, хорошо, ну, слушай. Дорушка повернулась к нему лицом и сказала:
– Вот, мой Друг, что сей сон обозначает… Дорушка снова остановилась.
– Да что же ты хочешь сказать? – нетерпеливо спросил Долинский, отирая выступавший у него на лбу холодный пот.
– А то, мой милый, что… не обращай ты внимания, если тебе когда-нибудь кажется, что я будто стала холодна, что я скучаю… Мне все стало очень тяжело; не могу я быть и для тебя всегда такою, какою была. И для любви тоже силы нужны.
– Да что же с тобой такое?
– Дурно.
– Господи! Что же такое? Что?
– Давно дурно.
– Чего ж ты молчала?
– Это все равно.
– Как, все равно?
– Ничто мне не поможет.
– Ты себе сочиняешь, – сказал, вскочив, Долинский.
Даша молчала.
– Иди, ложись спать и дай мне уснуть, – сказала она через минуту.
Долинский в раздумье сел у ее ног.
– Ложись тут и спи, – сказала опять Даша, указывая на место у своих ног.
По дрожащим и жарким губам Долинского, которыми он прикоснулся к руке Даши, она догадалась, что он расстроен до слез, и сказала:
– Пожалуйста, пусть будет очень тихо, мне хочется крепко уснуть.
Глава четвертая
Приговор
Утром Долинский осторожно вышел из комнаты и отправился к доктору.
В двенадцать часов явился доктор и, долгонько посидев у Даши, вошел в комнату Нестора Игнатьевича, написал рецепт и уехал, а Даша повеселела как будто.
– Ну, чего ты так раскис! – говорила она Долинскому. – Все хорошо, я сама напрасно перепугалась. Поживем еще, поцарствуем.
Долинский только руки ее целовал. Он хотел надеяться и не смел верить.
– Ну, ну, полно же. А ты вот что сделай для меня. Принеси мне нашу казну.