Обойденные
Шрифт:
Анну Михайловну очень удивляло, почему князь не мог принять ее у себя и назначает ей свидание в ресторане, но от него это была уже не первая обида, которую ей приходилось прятать в карман. Анна Михайловна в назначенное время отправилась с Дорой к Вашету. Дорушка спросила себе чашку бульону и осталась внизу, а Анна Михайловна показала карточку, переданную ей лакеем князя.
Ее проводили в небольшую, очень хорошо меблированную комнату в бельэтаже.
Анна Михайловна опустилась на диван, на котором года четыре назад сиживала веселая и доверчивая с этим же князем, и вспомнилось ей многое, и стало ей и горько, и смешно.
"Каково-то будет это свидание?" - подумала она с грустной улыбкой.
"Поговорим о деле, о нашем ребенке, и пожелаем друг
В дверь кто-то слегка постучался.
"Это его стук",- подумала Анна Михайловна и отвечала: "Войдите".
Вошел расфранченный господин, совершенно незнакомый Анне Михайловне.
– Вы госпожа Прохорова?
– спросил он ее чистейшим парижским языком.
– Я,- отвечала она.
– Вам угодно было видеть князя Сурского?
– Да, мне нужно видеть князя Сурского.
– Он не может лично видеться с вами сегодня. Анна Михайловна смешалась.
– Однако, надеюсь, он пригласил меня сюда!
– Да, это он, который вас пригласил сюда, но ручаюсь вам, madame, он здесь не будет. Вы, верно, знаете - князь помолвлен.
– Помолвлен! Нет, я этого не знала и не намерена искать чести узнавать его невесты,- говорила, торопясь и мешаясь, Анна Михайловна.- Скажите мне только одно: где и когда, наконец, я могу его видеть на несколько минут?
– Говоря по-истине, я полагаю, никогда,- отвечал, вскидывая голову, француз.- Князь много дел таких покончил через меня и теперь уполномочил меня переговорить и кончить с вами. Я, его камердинер, к вашим услугам.
Француз развязно поклонился.
– Я вам не верю,- отвечала, вся вспыхнув, Анна Михайловна.
Камердинер развернул свою записную книжечку и показал листок, на котором рукою князя было написано: "Я уполномочил моего камердинера, господина Рено, войти с госпожою Прохоровой в переговоры, которых она желает".
– Где мой ребенок?
– резко спросила, роняя из рук записную книжку, Анна Михайловна.
– Умер, больше двух лет назад,- отвечал спокойно господин Рено.
– Так вы скажите вашему князю, что я только это и хотела знать,- твердо произнесла Анна Михайловна и вышла из комнаты.
– Какая неслыханная дерзость!
– воскликнула Дора, когда сестра, дрожа и давясь слезами, рассказала ей о своем свидании.
– Он пустой и ничтожный человек,- отвечала, краснея, Анна Михайловна и заплакала.
– О чем же, о чем это ты плачешь?.. Тебя, честную женщину, выписывают в кабак, в трактир какой-то, доверяют твои тайны каким-то французикам, лакеям, а ты плачешь! Разве в таких случаях можно плакать? Такой мерзавец может вызывать одно только пренебрежение, а не слезы.
– Не могу пренебрегать равнодушно.
– Ну, мсти!
– Я не умею мстить и не хочу. Я гадка сама себе, он мне просто жалок.
– Жалок!.. Да, очень жалок... Я бы с жалости ему разгрызла горло и плюнула бы в глаза его лакею.
– Дора, оставь меня лучше в покое!
Дорушка пожала плечами, и они поехали в том омнибусе, в котором встретились у св. Магдалины с Долинским, когда встревоженная Анна Михайловна обронила присланный ей из Москвы денежный вексель.
Глава третья
ИСТОРИЯ В ДРУГОМ РОДЕ
Дед Долинского, полуполяк, полумалороссиянин, был киевским магистратским войтом незадолго до потери этим городом привилегий, которыми он пользовался по магдебургскому праву. Войт Долинский принадлежал к старой городской аристократии, как по своему роду, так и по почетному званию, и по очень хорошему, честно нажитому состоянию пользовался в заднепровской Украйне очень почтенной известностью и уважением. Стойкость, строгая справедливость и дальновидный дипломатический ум можно ставить главными чертами, способными характеризовать личность старого войта. Сын такого отца, Игнатий Долинский не наследовал всех родительских качеств. Он был человек очень честный в буржуазном смысле этого слова, и даже неглупый, но ленивый, вялый, беспечный и ко всему всесовершенно равнодушный. Жена Игнатия Долинского, сиротка, выросшая "в
Деньги для Долинской никогда не имели никакой цены, а тут, отдаваясь с летами одной мысли о житье по слову божию, она стала даже с омерзением смотреть на всякое земное богатство. Ни одна монета не могла получаса пролежать в ее кармане, не перепрыгнув в дырявую суму проползшего тысячу верст мужичка или в хату к детям пьянствующего соседа-ремесленника. Рука Долинской давала и направо и налево; муж смотрел на это филаретовское милосердие совершенно спокойно. Он не только не удерживал ее безмерно щедрую руку, но даже одобрял такое распоряжение имуществом.
– Моя Ульяна Петровна - ангел,- говорил он, благоговейно поднимая глаза к небу: - она истинная христианка, бессребреница, незлобивая.
Так и шли дела, пока состояния, оставленного войтом, доставало на удовлетворение щедрости его невестки; но, наконец, в городе стали замечать, что Долинские "начали приупадать", а еще немножко - и семья Долинских уж вовсе не считалась зажиточной. Ульяна Петровна все шла своею дорогой. Детей у Долинских было трое: два сына - Аристарх и Нестор и дочь Леокадия. Росли эти дети на полной свободе: мать и отец были с ними очень нежны, но не делали детское воспитание своею главной задачей. Из детей, однако, не выходило ничего дурного: они росли детьми нежными, дружными и ласковыми. Ульяна Петровна любила их всех ровно, одною чисто евангельскою любовью, но ближе двух других к ней был Нестор. Этот очаровательно красивый мальчик был страшно привязан к своей благочестивой матери и вследствие этой страстности сам пристрастился к ее образу жизни и занятиям. Торопливо протирая сонные глазенки, вскакивал он при первом движении матери в полуночи; стоя на коленях, лепетал он за нею слова вдохновенных молитв Сирина, Дамаскина и, шатаясь, выстаивал долгий час монастырской полунощницы. И так всякий день. Весь дом, наполненный и истинными, и лукавыми "людьми божьими", спит безмятежным сном, а как только раздается в двенадцать часов первый звук лаврского полиелейного колокола, Нестор с матерью становятся на колени и молятся долго, тепло, со слезами молятся "о еже спастися людям и в разум истинный внити".
Подкрепленная усердной молитвой, Ульяна Петровна в три часа ночи снова укладывала Нестора в его постельку и сама спускалась в кухню, и с этой ранней поры там начиналось стряпанье ежедневно на сорок человек нуждающихся в пище. С шести часов утра в доме Долинских уже пили и ели, а Ульяна Петровна с этого часа позволяла себе снова искать своей духовной пищи. Сходят они с Нестором в лавру, в Великую церковь, или на Пещерах поклонятся останкам древних христианских подвижников, найдут по дороге кого-нибудь немощного или голодного, возьмут его домой, покормят, приютят и утешат. Приходит к чаю какой-нибудь странник, иногда немножко изувер, немножко лгун, немножко фанатик, а иногда и этакой простой, чистый и поэтически вдохновенный русский экземпляр, который не помнит, как и почему еще с самого раннего детства