Оборотень

Дэниэлс Лес

Шум, так часто снившийся ему, снова омыл его: шорох проволоки и тростника, треск проткнутой палками кожи, скрежет соскабливаемой с брюха шерсти. Он обнаружил, что невольно мурлыкает что-то вместе со всеми; с каждой минутой, проведенной среди людей, он все больше походил на них. Взяв тележку, он сделал с ней то же, что и остальные. Яркий свет слепил его, как тьма слепит человека, а музыка оглушала. Только нелепый розовый обрубок носа, его проклятие, говорил ему

хоть что-то. И говорил он о мясе.

Он находился в проходе, набитом мясом. Пол был мясом и стены — мясом, и мясо тянулось перед ним, насколько хватало его замутненных глаз.

Зрелище это должно было бы доставить ему радость, но ощущал он и ужас, ужас, который способны породить лишь неумеренность и избыток. Случалось ли когда-нибудь такое, чтобы столько зверей погибли разом? Что могло убить их и что помешало съесть мясо? Шерсть на его спине поднялась бы дыбом, если бы не исчезла несколько часов назад.

Он чуял коров, и овец, и свиней, и цыплят, и индеек, и уток, и несколько видов известной ему рыбы и очень много неизвестной. Он чуял сотни, тысячи мертвых существ, и каждое воняло разложением. Это не свежее мясо, в котором еще трепещет горячее биение крови; это что-то нарезанное, осушенное, испорченное.

И холодное. Безотчетно стиснув в ладони кусок коровы, он почувствовал, как просачивается в руку озноб смерти. Мясо было уже прожевано, как то, которое он изрыгал, чтобы кормить детенышей, и затянуто в прозрачный лед вроде того, из чего были сделаны стены КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ. Дрожащими пальцами он уронил добычу в тележку. Поблизости лежали свиньи, перемолотые и засунутые в собственные кишки, хотя любые потроха не слишком вкусны и питательны. Он прошел мимо, но не смог удержаться и бросил в тележку три цыплячьи тушки, пускай они и были холодными и твердыми как камни.

Теперь им овладело возбуждение — окоченевшие пальцы хватали бычьи ребрышки, ногу ягненка, телячьи мозги. Он окунул руку в чан с куриной печенкой, все еще плавающей в остывшей крови, и густая жидкость облепила кожу. Он облизал руку и, поймав на себе недоуменный взгляд женщины, зарычал на нее.

Пора было уходить, бежать с этим мясом, пока он сам не очутился среди заледеневших безжизненных кусков. Но путь назад оказался блокированным, и его охватила паника, бурлившая, пока он не опознал очередь в кассу. Вот так, рядком, стоят только люди, и он обрадовался собственной смекалке. Возможно, у него в конце концов получится выбраться отсюда.

Он пошел за проволочной тележкой, набитой окаменевшими частями мертвых животных. Люди стояли впереди и позади него, нагруженные точно так

же: добыча, угодившая в их проволочные силки, была уже трупами, но не это безобразное зрелище заставило его содрогнуться. Напротив, им овладела идея отнести эти расчлененные туши туда, где можно сунуть их в огонь и смотреть, как они сочатся сгорающим жиром, так что потом остается только высохшая оболочка. От одной лишь мысли к горлу подкатил ком, но он знал, что осуществит этот безумный план, если что-нибудь не помешает ему. Он попытался сосредоточиться на воспоминании о своих детенышах, ждущих в логове, вырытом его собственными лапами, но теперь они отчего-то казались очень далекими, хотя он и понимал, что они могут умереть, не дождавшись ни кусочка мяса, которое он добыл для них.

Щурясь от ослепительного света, он следил за тем, как шеренгой тянутся в ночь впереди стоящие. Люди словно выполняли некий ритуал. Все они проходили мимо молодой женщины, самой еще почти детеныша, и, приветствуя ее, позволяли ей прикасаться к каждому из своих сокровищ. И еще кое-что. Каждый человек делал женщине подношение, протягивая ей что-то вроде зеленого листочка, а иногда и несколько таких листиков сразу. Но откуда они взяли зеленые листья посреди зимы? В это время года листва встречается реже дичи. Его подергивающиеся руки были пусты, и тело под одеждой начало чесаться. Как и все, он положил свой улов перед женщиной — пусть трогает что хочет.

— Сорок два сорок девять, — мелодично сказала она.

Он понятия не имел, что означают эти звуки. Она посмотрела на него, и он вдруг почувствовал головокружение.

— Сорок два сорок девять.

В голове мелькнуло воспоминание о зеленой листве, и о лете, и об обильной добыче. Он упал на колени.

Человек позади, увидев, что происходит, кинулся в молочный отдел в глубине магазина.

Кассирша перегнулась через кассу, чтобы рассмотреть, что случилось, и в этот миг он снова встал на задние лапы. Слюнявые челюсти сомкнулись на лице женщины.

Он жрал — и не гнилую замороженную падаль. Живая кровь лилась в рот, горячая плоть трепетала на языке. Вот что такое первый сорт! Гортань его была набита.

Сбросив последние клочья одежды, он побежал. КРАСНАЯ ЗВЕЗДА раздвинула свои блестящие стены и выпустила его. Он играючи обогнул катящиеся капканы и запрыгал по нетронутому снегу к надежному укрытию — деревьям.

Куски молоденькой кассирши надежно хранились внутри его. Добравшись наконец до дому, он отрыгнет их. Сегодня ночью его детишки наедятся досыта.