Оборотень
Шрифт:
Черешня и в самом деле была прекрасна.
— И с собой возьмете! — сказала Тамара Игоревна. — Возьмете, возьмете. У вас есть дети?
Турецкому пришлось признаться, что у него есть маленькая дочь. Так что вопрос с черешней был решен.
— Сочинения и письма известных учеников у меня всегда под рукой. — Тамара Игоревна показала на ящик старого буфета. — Мои ученики выпускают наш феодосийский литературный журнал «Окоем», в университете в Симферополе преподают, двое работают в Коктебеле в музее Волошина. Ну да не о них речь.
—
Скоро перед Александром Борисовичем были разложены фотографии, и на каждой из них старую учительницу окружали школьники. Девочки были в белых передниках, мальчики тоже в форме…
Тут не выдержала даже Алла Петровна:
— Господи, времена-то какие были!
— А что времена? Не лучше наших. Вспомни, как ты мечтала вылезти из школьного платья! Аленин класс я взяла с шестого, вот они, — сказала она Турецкому. — Узнаете здесь Аленушку?
— Попробую, — браво откликнулся Турецкий, но, сколько ни переводил взгляд с одного девичьего лица на другое, пытаясь идентифицировать их с телевизионным образом, ни на каком остановиться не мог. Наконец он показал на девочку, совершенно на Алену непохожую.
— Да, это она, — подтвердила старая учительница. — Удивительно, что вы ее узнали. Лет до двенадцати это был абсолютно другой тип личности. Я и сама-то стала обращать на нее особенное внимание где-то лет с четырнадцати. Но уж как обратила…
— Тамара Игоревна, скажите, а не было ли у нее каких-то особенных врагов? — решил взять быка за рога Турецкий.
— Как же, враги всегда бывают. Но таких, каких вы имеете в виду, конечно, не было.
— А семья какая?
— Семья обыкновенная: отец — бывший инженер по бурению. Мать — бухгалтер.
— Ты говорила, у нее прадед работал садовником у Айвазовского.
— Верно. Прадед работал садовником у художника Айвазовского. Родители ее живы, да вы и сами до этого уже докопались. У них сейчас сложная ситуация. Их племянник, двоюродный брат Алены, тоже, кстати, мой ученик, требует, чтобы они переписали на него дом.
— Что он за человек? — насторожился Турецкий.
— Пьет. Когда в школе учился, все было нормально. А как вернулся из армии, стал спиваться. Ну ладно, просто бы выпивал, с вами, мужчинами, это случается. А то ведь все с какими-то дурными компаниями. А с домом — понятное дело: стоит на него переписать — он их сразу в богадельню, а сам дом продаст и тут же пропьет. Хотя уж лучше в богадельню, чем с его компаньонами один кров делить. — Алена была их единственная дочь?
— Как ее не стало, они вмиг одряхлели, а так держались молодцом. Она-то их все уговаривала в Москву перебираться или хотя бы в Подмосковье. Да тут ведь дом, хозяйство, жалко как-то бросить. А там — разве они видели бы ее больше? Разве что самую чуть. Я у нее однажды гостила два дня, посмотрела на ее режим дня — скажу вам, работа на износ. С утра до позднего вечера, и
«Его проверить прежде всего», — подумал Турецкий.
— Вы обещали показать сочинения и письма Алены. — Он решил отработать версию всесторонне.
— Да-да, увлеклась рассказом. Они у меня здесь, — немедленно откликнулась Тамара Игоревна.
И через несколько минут на круглом столе лежали листочки из школьных тетрадок со слегка выцветшими чернилами.
Как и на обратной стороне фотографий, на каждом листочке рукою Тамары Игоревны был написан год. И теперь она подавала их, так сказать, ретроспективно.
«Сочинение ученицы 6 «А» класса Ветлугиной Лены на тему: «О чем я больше всего мечтаю», — прочитал Турецкий на первом. — Больше всего я мечтаю о том, чтобы все люди были счастливы, жили долго и радовали друг друга. Когда я была маленькая, я часто болела и меня заставляли подолгу лежать в кровати. Я чувствовала себя очень одинокой, потому что ко мне никто не приходил, а родители были на работе. И поэтому я мечтаю, чтобы у каждого человека были добрые и веселые друзья, чтобы он никогда не чувствовал себя одиноким в жизни».
— Мне кажется, для шестиклассницы это нормально, — и Турецкий вопросительно посмотрел на Тамару Игоревну.
— Обычно. В этом возрасте девочки чаще хотят облагодетельствовать мир, а мальчиков заботят собственные интересы. Мысль о переустройстве мира к ним приходит позднее.
«Лучше бы и вовсе не приходила», — подумал Турецкий.
— Алена, как я вам уже сказала, стала проявляться как личность через год-полтора. Она писала такие сочинения, что мне порой становилось страшно: неужели в столь невзрослой девочке вмещается так много и скорби, и боли за человечество. Ее сочинениями у нас зачитывались многие педагоги, а в гороно даже несколько раз за них перепадало. Тогда, если помните, от молодых людей требовали жизнерадостности, поверхностного оптимизма, а у нее — такая глубокая вдумчивость в понимании людских характеров.
— Тетя ее возила в Симферополь в педагогический институт.
— Она училась в Симферополе? — удивился Турецкий. Насколько он помнил, всюду значилось, что Ветлугина закончила факультет журналистики МГУ.
— На первом курсе она училась в Симферополе. И если бы ее не сманил тот москвич, он тогда был уже известным журналистом, — верно, помните передачи по телевидению о заповедниках, об экологии, — она бы так педагогический и закончила.
— И осталась бы жива, — вставила подмосковная докторша.