Оборотень
Шрифт:
К великому моему облегчению Фома вскоре исчез и я остался один. Если Сотников где-то поблизости, то сейчас самое время для нашей с ним встречи. На часах было без десяти одиннадцать. Время, им же самим отпущенное на ожидание, истекало, и тревожные мысли роем носились в моей голове. Я терялся в догадках, не зная, что и подумать. Уж не случилось ли с ним что-нибудь?
11.
В десять минут двенадцатого я понял, что Сотников не придет. Значит, что-то
— По-моему, я где-то дал маху, — пробормотал он. — Теперь ясно, что записку писал не Сотников.
— Кто же? — спросил я.
— Если бы я знал! — Он остановился и приблизился ко мне. — Послушай, Максим, грядут какие-то события, и эта записка — лишь незначительное звено в их длинной цепи. Чует мое сердце — неспроста все это. Кто-то что-то замышляет, но кто и что, я никак не могу взять в толк. Наверняка Артист приложил ко всему этому свою руку.
— Артист?
— Да, Артист. Это коварный враг, коварный и умный… Ты ничего не слышишь?
Я прислушался. Ни единого звука не доносилось до моих ушей, и лишь Мячиков все также метался по своему номеру, не находя себе места.
— Мячиков, — сказал я.
— Мячиков, — словно эхо отозвался Щеглов.
— Ну и что? При чем здесь Мячиков?
Он ничего не ответил. Внезапно погас свет.
— Что это? — насторожился Щеглов.
— Не знаю, — почему-то шепотом ответил я.
Отблеск уличного фонаря частично освещал помещение, и в его неверном свете я отчетливо видел, как блестят глаза и пульсирует жилка на лбу отважного сыщика, замершего посередине номера в напряженной позе. За стеной постанывал Григорий Адамович.
Щеглов пожал плечами.
— Ничего не понимаю. Ни-че-го!
Внезапная мысль пришла мне в голову.
— А ведь записка написана для того, чтобы выманить меня отсюда!
— Ты думаешь? — с интересом спросил Щеглов.
— Точно, Семен Кондратьевич! Сами посудите…
— Есть другой вариант: кому-то нужно было перекрыть проход на четвертый этаж. До десяти вечера в холле еще людно, ты сам убедился в этом, и пройти наверх незамеченным практически нельзя — кто-то смотрит телевизор, женщины меняют ведра, кто-то выходит на лестницу покурить. Да и Фома битый час, а то и больше, вертелся там, словно маятник. После десяти пройти гораздо легче, но кому-то очень нужно было оттянуть время, хотя бы на час, причем этот кто-то наверняка знает, что некто обязательно воспользуется лестницей.
— Ничего не понимаю, — признался я. — А причем здесь я?
— Этот кто-то выманил тебя на лестницу с единственной целью — сделать из тебя сторожа. Ты честно выстоял час и даже прихватил лишние десять минут. За тобой все это время наверняка наблюдали. Вспомни, может быть, ты видел кого-нибудь, кто показался тебе подозрительным?
Я напряг свою память, но ничего вспомнить не смог.
— Я ждал доктора и поэтому
— На это и рассчитывал таинственный «кто-то», писавший записку, — кивнул Щеглов.
— Кто же он?
— Это может быть все тот же Артист. Похоже, он решился на какой-то отчаянный шаг, но что это за шаг и против кого он направлен, я пока что сказать не берусь. Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, этот шаг делает не Артист, а Баварец. Эх, знать бы, кто этот Артист…
— Его знает Сотников, — напомнил я. — Может быть, мне стоит к нему наведаться?
— Утром, — Щеглов покачал головой. — Сейчас он наверняка еще пьян, и ты лишь зря потратишь время. Да и небезопасно тебе ходить по пустым коридорам. А утром обязательно сходи… Тихо! — Он весь напрягся, прислушиваясь к ночной тишине. Я последовал его примеру. — Слышишь?
— Ничего не слышу, — признался я.
Щеглов утвердительно кивнул.
— Утих наш горемыка.
— Заснул, наверное.
Щеглов отрицательно покачал головой.
— Вряд ли. Пойдем! — Он стремительно ринулся к двери, увлекая меня за собой.
— Куда? — удивился я, следуя за ним.
Но Щеглов оставил мой вопрос без внимания. Выскочив в коридор, он тихо, но настойчиво постучал в мячиковский номер.
— Что вы делаете? — недоуменно спросил я.
Но он снова промолчал.
— Кто? — глухо донеслось из-за двери.
— Это я, Щеглов! Откройте, Григорий Адамович, — громко прошептал Щеглов.
Замок щелкнул, и на пороге появился бледный, измученный Мячиков. Голова его была обвязана полотенцем, в глазах затаились тоска и боль.
— Что случилось? — Голос его звучал неприветливо и настороженно.
Щеглов поинтересовался его здоровьем.
— Спасибо, хреново, — ответил Мячиков хмуро.
— А у нас, знаете ли, неприятность, — продолжал Щеглов, — свет погас. Вот мы и решили заглянуть к вам. У вас со светом все в порядке?
Щеглов с любопытством заглянул в номер через плечо Мячикова.
— Как видите, — ответил тот. — Наверное, пробки полетели.
— Я так и думал. А что это у вас, Григорий Адамович, окно открыто настежь?
— Душно. Вы же знаете мой принцип: свежий воздух и сон — лучшие лекарства от всех болезней. Я вот уже было заснул, а вы меня разбудили. — В его голосе чувствовалось раздражение. — Теперь опять зуб разболелся.
— Простите нас, уважаемый Григорий Адамович, мы не знали, что вы спите. Может, анальгин возьмете?
— Я же вам говорил, — еще более раздражаясь, ответил Мячиков, — что я не пью анальгин. Идите спать, Семен Кондратьевич, и не беспокойтесь обо мне, я как-нибудь дотяну до утра, а там… там поглядим.
Мы пожелали ему спокойной ночи и вернулись к себе в номер. Часы показывали начало первого ночи. Щеглов плотно прикрыл за собой дверь и приложил палец к губам. Я замер с раскрытым ртом, повинуясь его жесту, хотя один вопрос вертелся у меня на языке.
— Ложись спать, Максим, утро вечера мудренее.