Обнаров
Шрифт:
– Нет, все-таки красоту ничем не испортишь.
Она тряхнула головой, рассмеялась.
– Теперь нельзя сказать: волос долог, ум короток. Мой интеллект резко возрос!
– Давай-ка иди, ложись. Уже далеко за полночь, и интеллектуальным девочкам пора опочивать. Я все здесь быстренько уберу и приду к тебе.
– Мне еще нужно шов обработать.
Они лежали, обнявшись, на роскошной огромной, убранной белым шелком кровати. Измученная дневными переживаниями, болезнью и впечатлениями Тая спала. Ее голова покоилась на его плече, своим лбом она касалась его подбородка,
Утром он отвез ее в клинику.
– Таечка, слушайся врачей. Будь умницей. Телефон держи всегда рядышком. Через три дня увидимся, – целуя ее в щеку, на прощанье сказал Обнаров.
Она улыбнулась, помахала мужу рукой и пошла по длинному белому коридору. Она уходила все дальше, ее шаги становились, все быстрее, все глуше. Он пристально смотрел ей вслед. Она так ни разу и не обернулась.
– Костя, ну не так! Не так! – кипятилась Марта Федоровна. – Ты на руку себе его положи. Ниже нагнись. Вот! Левую ладошку под шейку и головку. Правой рукой мыть будешь.
– Ой, мам, давай-ка ты сама. Это такие нервы!
– Сам, Костя. Тебе нужно научиться.
Обнаров рукавом смахнул пот со лба, склонился к лежащему в ванночке сыну и осторожно ладошкой плеснул воды ребенку на грудку. Сын радостно заулыбался, замахал ручонками и посмотрел на отца карими счастливыми глазенками.
– Ах ты, мой хороший, мой родной. Сейчас искупаем тебя, покормим – и спать. Сегодня спать будешь дома, в кроватке, – приговаривал Обнаров и осторожными, несмелыми движениями намыливал тельце ребенка.
Марта Федоровна стояла в сторонке и взглядом, полным слез, смотрела на сына.
– Мам, ему нравится купаться! Он плакать не собирается! Так, подожди. А голову? Голову тоже мыть надо. Мы сначала голову помоем, а уже потом спинку. Правда, мой хороший? Молодец. Просто герой. Вот мама обрадуется, когда приедет! Тебя увидит, а ты купаться не боишься, водичку любишь…
– Осторожней, Костя, у него родничок очень нежный, и смотри, чтобы мыло в глазки не попало, – предупредила мать.
Обнаров хлопотал возле сына, а мать все смотрела и вздыхала. Не так, совсем не так она представляла его счастье.
– Мам, потрогай воду в кувшине. Не остыла?
– В самый раз.
– Тогда поливай.
Марта Федоровна щедро поливала ребенка водой из кувшина, приговаривая: «С гоголя – вода, с Егорушки – худоба».
– Мам, выдумаешь же! Полотенце лучше дай.
Завернув ребенка в полотенце, Обнаров отнес его в спальню, положил на свою кровать и принялся аккуратно вытирать его тельце. Сын и здесь не плакал – судя по всему, ему и это нравилось. Потом он одел ребенку шапочку, распашонку и теплую фланелевую кофточку, до пояса завернул в пеленку и взял на руки. Мать подала бутылочку с подогретым молоком, и, сев на кровать, Обнаров стал кормить сына.
– Костя, неправильно это.
– Ты знаешь, я попробовал. Но он все равно каким-то образом умудряется левую руку из пеленок наружу высунуть. Как я ни старался, все равно глядишь – левая ручонка «на свободе». Так зачем его мучить?
– Не знаю. Раньше всегда детей пеленали. Я вас пеленала…
– Мам, он же большой, сильный. Тесно ему в пеленках. Был бы сдохлик в два кило – другое дело. Там и шевелиться-то нечему. У нас же богатырь – четыре сто!
– Вы, молодые, теперь все такие умные. Пойду я, ужин подогрею, – недовольно махнула рукой Марта Федоровна и ушла на кухню.
Со счастливой улыбкой Обнаров смотрел, как с хорошим аппетитом сын кушает и как, наевшись, засыпает, повернув головку к его живому теплу. Он поцеловал ребенка в крошечный носик, бережно уложил в кроватку и укрыл одеяльцем. Он смотрел на спящего сына с задумчивой полуулыбкой и осторожно гладил ребенка по голове и по животику.
– Уснул?
Обнаров кивнул. Вслед за матерью пошел на кухню, где заботливо уже был разлит по тарелкам борщ.
– Садись, ешь. С утра маковой росинки во рту не было. Извелся ты. Худющий стал. Смотреть больно!
– Мама!
– Что мама? Что мама?! – в сердцах запричитала мать и тихонечко заплакала. – Думаешь, мать не видит?
– Мам, к чему этот разговор? К чему эти слезы?
– Мне жалко тебя, сынок. Мужчине одному всегда тяжелее, чем женщине. А мужчине с маленьким ребенком и подавно.
– Я не один. У меня есть Тая и есть Егор.
– Егор тебе обуза, а не помощник. А Тая твоя…
Он пристально взглянул на мать, и она не смела сказать то, что хотела.
– Не известно, когда Тая поправится.
– Что ты пытаешься сказать?
– Ты не можешь сидеть дома с ребенком, это повредит твоей карьере.
– Карьере… – Обнаров усмехнулся.
– Я слишком стара, чтобы заниматься твоим сыном.
– Ты не сказала – внуком. Ты сказала – «твоим сыном». Почему?
– Потому что я не хочу, чтобы моему сыну было плохо. А тебе сейчас плохо. Брось все. Стряхни с себя обузу. Живи дальше легко и свободно.
Обнаров отодвинул нетронутый борщ.
– Постой. Я тебя правильно понял? Ты предлагаешь мне стряхнуть с себя «обузу». А «обуза» – это Егор и Тая. Правильно?
– Ты молод, красив, талантлив. У тебя тьма поклонниц. Любая будет счастлива составить тебе партию. В этом мире достаточно здоровых женщин, которые нарожают тебе кучу детей, без проблем. Отдай ребенка в детский дом, пока ты к нему не привязался. Сейчас там хорошие условия. Ты так трудно пробивал себе дорогу, так тяжело вылезал из нищеты. Твоя жена вновь загонит тебя в нищету и в долги. У тебя нет денег на ее лечение. Тебе придется крутиться, изворачиваться, искать эти деньги, работать как проклятому, придется влезть в долги. Еще грудной ребенок на руках… Не мешай Божьему промыслу. Пусть все идет своим чередом. Ты не имеешь права губить свою жизнь и карьеру. Сын, ты – гордость этой страны, ты – народное достояние. Ты себе не принадлежишь…