Обнаров
Шрифт:
Тая облегченно вздохнула, качнула головой: «Шуточки у вас, мальчики!»
«На сегодня, к сожалению, съемка окончена. Всем спасибо», – каркает мегафон.
– Девочки, идемте, идемте за мной! – торопит Света.
Девчонки гурьбой суют в руки милиционеру драгоценные диски, журналы и фотографии.
– Нас восемь человек. Так и передай. Мы его очень-очень любим. Он такой классный! – рапортует Света.
Милиционер уходит и через какое-то время возвращается с подписанными не рукой Обнарова журналами, дисками, фотографиями.
– Деньги давай, – хладнокровно говорит он Свете. – По сотне с носа.
– Ты чего нам
Видя, что Обнаров он такого неожиданного напора замешкался. Света победоносно махнула рукой:
– Девчонки, айда сюда! Он согласен!
Девчонки с визгом и восторженными криками ринулись к кумиру. Почему-то их было уже не восемь, а целая толпа. Чтобы устоять на ногах, Тая вынуждена была подчиниться толпе и толпа увлекла ее за собой.
Вмешавшаяся милиция пыталась утащить особо настырных девчонок за ограждение, но все попытки были напрасны. Восторженные особы приходили в себя только после получения заветного автографа. Именно тогда они позволяли отнюдь не любезно оттащить себя за ограждение, и в состоянии эйфории от встречи с кумиром парили между небом и землей.
Обнаров порядком устал от такого натиска. Замерзшие пальцы, державшие черный фломастер, побелели, на переносице между бровями залегла недовольная складка.
– У меня нет фотографии, пожалуйста, просто скажите мне, что любите меня и скучали… – услышал он откуда-то из-за плеча голос очередной поклонницы.
Он саркастично хмыкнул, обернулся, чтобы рассмотреть.
– Тая…
Обнаров в порыве радости обнял жену.
В номере было неуютно и холодно.
Тая в застегнутой на все крючки норковой шубе ходила по номеру туда-сюда и горячо выговаривала мужу:
– Костя, как ты мог?! Ты врал мне по телефону! «Тепло, уютно, кормят хорошо»! Сам сидишь в морозильнике, голодный, синий весь. Тут хочешь не хочешь, а начнешь пить водку! Я бы, если бы знала, обогреватель тебе привезла, электрическую плитку, продукты. Вот сейчас скажи мне, чем ты будешь кормить беременную жену?!
Он поймал ее за руку, притянул к себе, бережно обнял.
– Ну, хватит. Хватит, – он поднес к губам ее руку, нежно поцеловал. – Не ругайся.
– Как мне не ругаться? Ты врешь мне! Причем врешь мастерски!
– Мне ведь тоже есть что тебе предъявить.
– Непостижимо!
– Да. Почему ты не сидишь дома, черт возьми, а по бездорожью, в метель, в четыре месяца беременности, едешь на край света искать на свою симпатичную задницу приключений?! Ты о себе подумала? Ты о ребенке подумала? Тебе что врач сказал? Никаких стрессовых ситуаций, размеренный образ жизни, он тебе даже перелеты запретил. А в самолете просто нужно сидеть в кресле, там нет стрессовых ситуаций, там нет пьяных дураков на дороге, там нет лосей на дороге, там нет сугробов, где можно застрять и замерзнуть к
Обнаров начал говорить спокойно, даже ласково, но постепенно, осознав, что могло бы случиться, если не дай бог, он все больше горячился, и под конец фразы звучали обидно и грубо.
Тая высвободила руку, отступила на шаг, отвернулась к окну. В черном проеме огромного окна ее маленькая фигурка казалась одинокой и жалкой.
– Поговорили… – Обнаров взъерошил волосы, запустил руки глубоко в карманы брюк, запрокинул голову и закрыл глаза.
– Ты не рад мне. Я поняла… Знаешь, Костя, я заметила, как только между нами прекратились интимные отношения, ты стал относиться ко мне по-другому. Ты позволяешь себе орать на меня, грубишь и считаешь это нормой. Ты много времени проводишь вдали от меня, точно избегаешь. Но ведь ты хотел ребенка! Ты так радовался, когда узнал, что у нас будет ребенок! Наверное, я виновата, но если врач запретил секс в первые три месяца беременности, я полагаю, муж должен отнестись с пониманием к этому. Мне тоже тяжело. Тяжело физически. Ты делаешь все, чтобы мне было тяжело еще и морально, чтобы я чувствовала себя виноватой.
– Тая, перестань. Ты устала. Ты говоришь чепуху.
– Я все время говорю чепуху, судя по твоим оценкам. Я говорю, что чувствую. Мне нужна поддержка, Костя. Ты устранился, совсем. Тебя никогда нет рядом. У тебя то спектакли, то репетиции, то кино, то гастроли, то деловые переговоры. Если повезет, тебя я вижу только спящим. Ты предпочитаешь мерзнуть и голодать здесь, чем быть рядом, – она тяжело вздохнула, оперлась руками о подоконник. – Тебе не приходило в голову, что я не вещь, что меня нельзя забыть в четырех стенах? Ты не думал о том, что я могу скучать, что могу хотеть увидеть тебя? И мне без разницы, какие здесь дороги. Я бы пешком к тебе пришла, через любую метель, только бы увидеть, только бы побыть рядом! А ты… Ты к своим поклонницам относишься нежнее, чем ко мне. Я для тебя – чепуха. Ты меня больше не любишь. Я ехала к любимому человеку, а приехала к грубияну.
Она подошла к нему, тронула за плечо, прижалась щекой к его спине, где-то между лопатками.
– Самое страшное, что даже грубияна я не люблю меньше.
Дверь с шумом распахнулась, и в номер влетел разгоряченный спиртным режиссер Олег Наумов.
– Куда ты делся-то? Костя, ждем только тебя. Еда, водяра, б…ди – все готово! Девки уже сами на х… лезут.
Вдруг он заметил Таю, смущенно пробормотал: «Здрасьте. Извините…» – и попятился, поспешно прикрыв за собою дверь.
В тишине лишь настенные часы нудно отсчитывали минуты.
– Что же ты? Иди, развлекайся, – толкнув мужа плечом, произнесла Тая. – У тебя, я вижу, сложившийся график. Водка… Девки… Права была регистраторша.
– Непременно пошел бы. До того, как женился на тебе.
– Ах, извините, Константин Сергеевич!
– Ты просто вздорная девчонка, Тая!
– Я слишком правильная беременная жена, Костя.
– Пойми ты, глупая, пять месяцев, что мы вместе, слишком небольшой срок, отделяющий меня от прежней, разгульной жизни. Не все привыкли. Олег Наумов еще помнит наши роскошные кутежи в экспедициях, с водкой, бабами, развратом до утра.