Обнаров

Троицкая Наталья

– Ты похож на колючего ежа. Пожалуйста, убери колючки.

Он усмехнулся.

– Глупость какая…

– Ты за мной?

– Я по дороге в театр.

– Я так соскучилась! – радостно заулыбалась она и попыталась обнять.

– Не здесь! Все нежности потом! – жестко сказал Обнаров – Вот, держи, – он протянул ей новенький мобильный телефон. – Меня выводит из себя, что невозможно связаться с тобой!

– Мимоходом… На нежность нужно разрешение… Выводит из себя… – растерянно повторила она.

– Не перебивай меня. Молчи

и слушай! – повысил голос Обнаров. – Это слайдер. Просто сдвинь вверх экран и снимется блокировка. Видишь?

Тая внимательно смотрела на него.

– Что ты на меня смотришь? На телефон смотри! Напряги мозги и запоминай. Десять раз повторять у меня времени нет! – в сердцах прикрикнул он. – Нажимаешь на цифру два, удерживаешь нажатой клавишу подольше, и автоматически пошел набор моего номера. Понятно? Чтобы ответить на звонок, просто нажми клавишу с зелененьким телефоном или сдвинь вверх экран. Поняла?

Она молчала. Сейчас этот жесткий, взвинченный человек ничем не напоминал ей того нежного и внимательного мужчину, с которым она провела прошедшую ночь. Невольно подумалось: «Может быть, права была бабушка, что им всем от нас только одно нужно?»

– О чем ты думаешь, черт возьми?! Взгляд тупой. Что за прострация? Соберись! – он тряхнул ее за плечо. – Тая!

– Мне нужно идти… – Тая сделала шаг прочь, потом вдруг резко обернулась, сунула ему в руки злополучный телефон. – Не нужно мне ничего! Я не хочу «мимоходом»! Я не хочу никого выводить из себя!! И разрешения мне на нежность не надо!!!

– Я не мог поступить иначе. Слишком много моих ребят здесь легло. Зачистка – всегда крайняя мера. Идет война. Война предполагает жестокость. Потому что есть враг. Этот враг стреляет. Стреляет в тебя, в твоего командира, в необстрелянного черпака, стреляет в твоего боевого товарища, брата по духу, с которым ты еще в первую чеченскую, который тебе спину прикрывал в мясорубке, где лег каждый второй! Война – это не игра, гражданин следователь, не кино. Это жестокость, грязь, пот и слезы. И если я замочил суку, что сожгла БТР с моими хлопцами, я поступил правильно. Именно так поступают с врагом на войне. Если б я мог уничтожить ублюдка еще раз, я бы сделал это, испытывая глубокое моральное удовлетворение. И мне плевать, сколько жен или детей у него осталось!

– Стоп! Стоп! Стоп! – крикнул Кирилл Серебряков. – Костя, что это? Что это за завывания? Что это за халтура?!

Режиссер-постановщик обхватил голову руками, обреченно склонился к стоящему в проходе зрительного зала заваленному бумагами столу и застыл в этой усталой, жалкой позе.

– А, по-моему, нормально сейчас было… – в тишине пустого зрительного зала голос Сергея Беспалова звучал неестественного громко.

– Сережа, вот только ты сейчас помалкивай. Ладно?! – вспылил Серебряков.

Режиссер-постановщик вскочил и нервно заходил по проходу вдоль сцены.

– Костя, о чем ты

сейчас думаешь? Ты где угодно, только не на репетиции. Костя, что ты играешь? Я тебя спрашиваю, что ты играешь?! Откуда эта неуверенность, растерянность? Володин говорит: «Если я замочил эту суку, что сожгла БТР с моими хлопцами, я поступил правильно!» Еще он говорит: «У меня приказ Родины. Я – солдат. Идет война. Он – враг. Если бы я мог уничтожить ублюдка еще раз, я бы сделал это!» Он даже тени сомнения в своей правоте не допускает. Эта его правота проверена первой чеченской. Проверена кровью его друзей, понимаешь? Он боевой офицер, а не сопливая профурсетка! Черт бы вас побрал обоих!!!

Серебряков щелкнул зажигалкой, нервно закурил.

– У меня такое ощущение, что я не «Мужской сезон» ставлю, а «Рабыню Изауру». Что уставились? Еще раз!

– Кирилл, дай перекурить. Одно и то же весь вечер гоняем! – взмолился Беспалов.

– Я умотаю вас, раздолбаи, пока из вас правда наружу не попрет, да так, чтобы эту правду даже близорукий зритель с последнего ряда балкона мог разглядеть и пощупать! Еще раз! Погнали!

Серебряков сел на уголок своего стола и выжидающе уставился на сцену.

– Старый, что стряслось? – шепнул Беспалов Обнарову. – Мы можем до радужных кругов эту муть гонять, если ты не включишься.

Тот поднял невидящий взгляд, усмехнулся.

«Выбирай, Костя! Выбирай!» – казалось, голос Преображенского громовым эхом летел по театру.

– Так, я не понял! – рявкнул Серебряков. – Беспалов, что за сопли? Работаем!

Сергей Беспалов демонстративно закурил, поудобней уселся на стуле, испытующе глянул на Обнарова, выпустил в сторону, в пол, сигаретный дым, полистал разложенные на столе бумаги.

– Ты готов? – едва слышно спросил он Обнарова.

Но тот будто не слышал.

– Майор Володин, по закону я должен отметить в протоколе допроса, испытываете ли вы раскаяние в содеянном? – осторожно начал Беспалов.

Обнаров никак не отреагировал на вопрос. Точно загипнотизированный, он не мигая смотрел на увешанный фотографиями и детскими рисунками задник сцены.

– У потерпевшего… – следователь в исполнении Беспалова осекся, поспешно пояснил: – короче, у того чеченца, что вы расстреляли, жена и пятеро детей остались. Двое маленькие совсем: два месяца и годик.

Сергей Беспалов в роли следователя был великолепен. Сейчас он как-то виновато, с оттенком стыда за ту функцию, что обязан по долгу службы в военной прокуратуре выполнять, смотрел на майора Володина, но смотрел не в глаза, глаз на майора он не смел поднять, смотрел на его сложенные на коленях жилистые сильные руки.

– Поймите, Николай Алексеевич, я помочь вам хочу. У суда может сложиться впечатление о вас как об очень жестоком человеке, – вкрадчиво говорил следователь. – У суда может сложиться впечатление, что вы оправдываете убийство. Ведь всегда есть выбор.