Обманы восприятия

Вольфсон О.

– Маргуша, тебе ли говорить о гуманности? Ты приговорила к смертной казни через отрубание головы целую свинью. Теперь бедняжка ждет, когда я ее съем, – подтрунивал над ней Макс. Вечно голодный, он подошел к столу в поисках жирной пищи.

Виктор, вспомнив, что Соня сравнила прославленное искусство Куинджи с провальными полотнами фюрера, задумчиво произнес:

– А ведь Гитлер был художником.

– А Геббельс Пауль Йозеф, – писатель и драматург! – прошамкал Макс, запихнув свинину в рот.

– Да уж, ты тут не умничай, женишок, – снизив нотки яркого голоса, Рита старалась не раздражаться, но янтарные глаза ее то и дело, видимо от злости, сужались. В вывороченных силиконом пышных губах торчала очередная сигаретка «Sobranie», на этот раз красная. Она ей намеренно

громко пыхала, и дым, словно вуаль, окутывал ее лицо.

– А кто такой Геббельс? – тихонько спросила Лиля у Милы.

– Немец! – уверенно ответила та, гордясь знаниями истории.

– А тогда кто такие Пауль и Иосиф? – поинтересовалась Лиля, коверкая имя душегуба.

Максим стремительно подскочил к Лиле, схватил ее грубо за плечи, стащил с дивана и усадил на кресло напротив горящего абажура.

– Любопытно, кто бы из вас выдержал пытки в гестапо? Ты, моя милая, сразу бы меня сдала! – говорил, как на допросе, сморщив высокий лоб и в упор глядя на бедняжку. Но от его безалаберного кривляния всем стало смешно.

Виктор с Максимом слегка, совсем поверхностно, все же были образованы и любили поболтать на разные умные темы: политика, литература, история или поэзия с живописью – да все что угодно, лишь бы отстаивать свою точку зрения. Придумывая нелепые теории, выставляя напоказ надуманные гипотезы, артефакты, они могли спорить до бесконечности. Вот и сейчас Виктору было безразлично мнение женщин: его раздражал Максим. Тот слишком нагло ухмылялся и вел себя так, будто это он, а не Виктор, хозяин положения. И Ритин жених важно бросил:

– Есть одно течение в живописи, которые вы, я уверен, не знаете!

– Ну, говори, что ты знаешь такого, что не знаю я? – молниеносно отреагировал Макс, отпустив Лилю.

– Прерафа…

Виктор не смог выговорить трудное слово, засмущался и сник. Этого было достаточно – девицы во главе с Ритой оглушительно заржали, закидывая пьяные красные лица назад. Виктор смотрел на их безобразные рты, полные крупных зубов, на сморщенные от натуги носы, и ему казалось, что они все потешаются не над ним, а над другим Виктором – хилым, лысым и сутулым. Он даже оглянулся: может, и правда к ним кто-то зашел?

– Я тебя понял, дружище, ты про извращенцев, – прогудел Макс, сдвинув брови у переносицы. Глаза-вишни его заблестели и, остановив женский смех резким взмахом руки, он четко, по слогам, сказал: – Прерафаэлиты! – насладившись восхищенным взглядом Риты и девочек, продолжил: – Ну, уж раз мы опять заговорили о художниках, то выдам страшную тайну! Наш доблестный рыцарь с детства боится одной картины, она ему напоминает туннель, – и уточнил: – «Заброшки».

Старцев не думал обижать товарища, но молодые люди стояли друг против друга, как два отъявленных дуэлянта.

– Детские страхи есть у каждого, – с нескрываемой болью оправдывался Виктор.

Девочки снова глупо захихикали. Рита же серьезно спросила:

– Что за туннель? О чем вы?

Максим попытался рассказать об их приключениях в заброшенном туннеле, но, заметив, что товарищ его как-то весь осунулся, примолк. Мила же совершенно серьезно сказала:

– Есть такой туннель, и рыли его пленные немцы. Жили те немцы в бараках, рядом с абортарием.

– Это тот дом в овраге, где души нерожденных детей летают? – почти шепотом спросила Лиля.

– Ну, да! Там еще рядом Лопатинское кладбище, – уточнила Мила. И, загадочно сузив хмельные глаза, таинственно добавила, что, мол, ее старенькая нэнэчка видела, как народилась от фрицев немчура с рогами и хвостами.

– Барышни, так вы наши, черниковские! Миленькие мои немчики с азиатскими глазками. Ну-ка покажите свои попки, может, и у вас хвостики растут? – хохмил Макс.

Городские легенды про абортарий, немцев, от которых рождались хвостатые дети, Риту совсем не интересовали: она не дышала воздухом нефтянки, не лазила по туннелям и старым погостам. Хотя знала, что ее родной город разделен на две части. С театрами, музеями – южная Уфа. И северная. Черниковка. С заводами и тремя кладбищами. Дом, где жил ее возлюбленный, как раз примыкал к погосту на Курочкиной

горе. Неподалеку, ближе к нефтяным заводам, был еще один островок – Лопатинское забвение. Эти заросшие, заброшенные, забытые богом места наводили ужас на горожан. С теми, кто случайно забредал туда и попадал в пространство, которое в народе окрестили «чертовым треугольником», происходили чудеса. Появлялся памятник человека, погребенного совсем в другом городе или даже в другой стране. Был такой случай. Двое мужчин надумали выпить по случаю прилета из отпуска. В кафе – затратно, в парке – людно, а дома жены чемоданы распаковывают. Решили они пойти на недействующее кладбище. Нашли уютное захоронение, сковырнули поржавевший замок и открыли калитку. Металла в советские года было много, потому как все могилы в то благодатное время огораживали высоченной остроконечной железной арматурой. Памятник, как правило, это стальной цилиндр с фотографией умершего. Все выкрашено серебрянкой. Внутри этого оазиса покоя и умиротворения почти всегда имелся столик и скамеечка, тоже добротные, приваренные. Уютно, ничего не скажешь. Тем более рядом ель и береза разрослись так, что кругом прохлада и тишина. Лишь огромные тополя стонут, да вдали собаки жутко скулят. Приятели достали бутылочку водки, ливерную колбаску, открыли банку с килькой. Культурно газетку на столик постелили. Выпили, закусили и начали было хвастать друг другу про жрачку и бухло в неограниченных количествах, как захотелось одному из них помочиться. Ну не на могилу же? Мертвых он чтил. Вышел бедолага из оградки и пошел на просеку, туда, где не было ни памятников, ни деревьев, а проходила линия электропередач.

Стоит он, делает свое дело, и вдруг видит три черных креста.

Словно по команде кресты разошлись и образовали светящуюся площадку в виде равностороннего треугольника. Мужчине пригрезилось, что внутри этого искрящегося пятачка (так он окрестил масонскую символику, да простят его свободные каменщики) громоздится его любимая теща и манит его своим мясистым пальцем. Он пошел на ее зов. И – о ужас! Вместо упитанной румяной тещи стоит перед ним ее добротный новенький памятник. Дорогой, между прочим, мраморный. Теща с памятника смотрит на него и грозно супит широкие брови. А ведь теща-то его жива-здорова (слава богу, жива и здорова совершенно в другом городе). Но дома мужчину ждет дурная весть и рыдающая жена: «Умерла мама, похоронили уже, пока мы с тобой в Турции на солнышке нежились».

Когда зашел разговор про туннель и кладбище, Виктору нестерпимо захотелось взять в руки кисточку. Ему вдруг вспомнилось, что в детском доме воспитатели каждый год устраивали выставки его рисунков. Хотя в квартирке на пятом этаже, в которую он двенадцать дет назад заселился с одним чемоданчиком, так и не появилось ни малейшего намека на живопись. Если к Незнамову и приходило вдохновение, то он тут же бежал в местный магазинчик в отдел канцтоваров. Однажды Виктору приспичило изобразить собаку. Дело было так. Мужчина, оставив на крыльце ликеро-водочного магазинчика сенбернара, вышел через подсобку. Огромная псина, чувствуя, что хозяин скрылся, не скулила, не бежала за ним, она сидела там, где ее оставили. Глаза собаки наполнялись слезами. Виктор писал ее и страдал вместе с ней. В итоге рисунок, краски и кисточка были брошены автором в урну. Отголоски прошлого, беспощадно преследуя, мешали Виктору чувствовать себя творческой личностью. Он словно стеснялся своего таланта, казалось, кто-то невидимый, управляя его рукой, изображает людей, животных, природу.

* * *

– Незнамов Витя! Ты лучше всех в классе рисуешь! – строго сказала одноклассница, рослая девочка с пузатым портфелем в руках.

– Давай помогу! – предложил мальчик, протягивая руку к ее неподъемной ноше.

– Я сама, еще рухнешь под тяжестью! Ну, Незнамов, понял? Тебя выбрали твои товарищи, теперь ты в редколлегии и будешь стенд разрисовывать к 8 Марта! – с усмешкой говорила серьезная девочка в синем школьном сарафане, на голову выше его.

– Я не умею рисовать! А если и рисую, то иногда, когда ко мне приходит вдохновение!