Обманная весна
Шрифт:
Иван послушно взялся за твердую ледяную ногу в золотистом чулке. Его била крупная дрожь.
— Тащи ее сюда. В лес, в снег. Они быстро разлагаются, быстрее, чем люди. За пару недель одни кости останутся, а то и кости рассыплются, так что проблем не возникнет.
Какие проблемы, Грин? О чем ты? О милиции, да? О том, что нас могут искать, что мы убили людей? Они же не люди, да? И это не мы их убили — они уже были мертвые…
Грин вытащил из багажника их головы. Отошел подальше, зашвырнул за деревья. Отряхнул руки.
— Бр-р… — и рассмеялся. Если бы смех прозвучал
Безголовые тела забросали снегом. Иван пытался бороться с мерзким ознобом, но его трясло так, что лязгали зубы. Снег казался холоднее, чем всегда — дико, смертельно холодным.
Закончив возню с трупами, сели в машину и Иван включил печку, пытаясь согреться. Теплее не стало. Вдобавок, Ивану показалось, что от печки тянет отвратительным сладковатым душком тухлого мяса, и он снова выключил обогреватель, глотая рвотные спазмы.
Грин взглянул на него, улыбнулся.
— Тебе плохо, малек?
— Нет, мне хорошо, — огрызнулся Иван.
— Все ясно, — Грин протянул руку и вытащил из бардачка плоскую фляжку. — Отхлебни и успокойся.
Иван выпил коньяка, как холодного чая. Потом еще немного. Стало чуть полегче и не так холодно, но острая пружина внутри грудной клетки никак не желала разжиматься.
Грин смотрел вперед, щурил глаза и насвистывал «Прощание славянки». Ивану хотелось с ним заговорить, но он не мог избавиться от ощущения, что опять скажет смешную глупость. Только когда за ветровым стеклом замелькали первые фонари, и пришлось затормозить у светофора, он решился.
— Грин, а их искать будут?
Грин посмотрел, снисходительно улыбаясь, как на ребенка, который боится отпустить папину руку.
— Ты не понимаешь, — сказал он с выражением привычного терпения. — Искать — некого. Они мертвые. Они не существуют. У них нет документов. Они — нечисть. В них никто не верит, милиция тоже не верит. Пойди, подойди к менту и спроси, верит он в вампиров или нет.
— Грин, — сказал Иван, внутренне содрогаясь, — а может, мы с ума сошли? Ведь вампиров действительно не бывает…
Грин рассмеялся.
— Малек, с ума по одиночке сходят. Только гриппом вместе болеют, помнишь? Ты просто неверующий. Мне батя все объяснил. Знаешь, Бог, ангелы, бесы — они все есть, только их не все видят. Для того, чтобы увидеть, нужен толчок. Определенное состояние души. Вот святые, например, те могут…
Иван нервно хихикнул.
— Ты святой, Грин?
Грин отвесил ему подзатыльник.
— Не богохульствуй. Нам это нельзя.
— Тогда как тебе…
— Потом расскажу, — Грин припарковался. — Пойдем ко мне. Не хочу тебя одного оставлять. Можешь глупостей наделать. Ты скажи, главное: ты мне веришь? Лично мне?
Иван на минуту запнулся. Все кругом летело в тартарары, но…
— Верю, — сказал он тихо. — Ты же знаешь.
Они вышли из машины, и Грин захлопнул дверцу.
— Нормально, — сказал он. — Теперь я за тебя спокоен.
Кухня была чистая и даже, в своем роде, уютная, но какая-то нежилая. У стен, выкрашенных дежурной голубой краской с серым бордюром около потолка,
Чай источал пар, был крепок до черноты и сладок, как сироп. Иван согрелся.
Грин сидел на табурете у окна и курил. Теперь на нем были только тельняшка и камуфляжные штаны, закатанные до колен. Именно его фигура, освещенная маленькой лампой, висящей на стене, а не под потолком, делала уютной эту кухню тоталитарного образца. Там, где жил Грин, было спокойно, тепло и не водились ни бесы, ни вампиры. Вокруг Грина стояла осязаемая грубая реальность, и это погружало Ивана в состояние тихого кайфа.
— Ты уверен, что хочешь услышать? — спросил Грин.
— Ну да.
— Неприятно, — Грин уставился на собственные руки и принялся крутить массивный стальной перстень с рельефной волчьей мордой — единственную свою феньку, еще с довоенной жизни используемую, как легальный аналог кастета. — Но если хочешь…
Иван закивал. Грин вытащил еще одну сигарету.
— Первый раз я увидел в горах, — сказал он глухо. — Перед госпиталем. Только тогда глазам не поверил. Думал, что шок у меня — башка-то, сам знаешь… Не хочется вспоминать, но будем уж по-честному.
— Бредил? — спросил Иван.
— Нет. В том-то и дело. Помнишь, когда вечером ждали вертушку, а дождались только к утру?
— Да помню, помню. Я бы забыл с удовольствием, но не выходит как-то. Уж отлично помню, как Вадик умер, как Тищенко умер…
— Я тоже умер бы. Помнишь, я стрелял?
— Еще бы. Тогда еще Батуев у тебя ствол забрал, думал, ты бредишь, боялся, что ты кого-нибудь подстрелишь…
— Я подстрелил. В упор садил. У него весь грудак вынесло. Но он, наверное, сходу восстановился, пули-то были обычные, а их серебряными надо… Я, если честно, не видел, куда он делся. Очень темно было и срубать меня начало…
— Кто он? — спросил Иван, чувствуя, что его снова начинает трясти.
Грин раздавил окурок в пепельнице из обрезанной гильзы и тут же закурил снова.
— У меня ужасно болела голова. Больше голова, чем плечо. Прямо хотелось тяпнуть ею о камни, так болела. И вдруг отпустила. Он мне руку положил на лоб.
Грин повернулся к Ивану и пристально посмотрел на него.
— Ты думаешь, умирать больно, да? Страшно? Ни фига подобного. Он мне положил ладонь на лоб, холодную — и все отпустило, жар отпустил, болища… Я смотрел на его незнакомую рожу и думал, что тыщу лет его знаю… и глаза, главное… тебе не объяснить. Всепонимающие. Друга.