Обман

Айхель Кристин

– Достаточно часто. Устраивались даже вечера домашнего музицирования – чаепитие с бутербродами. Но по сути дела, он не очень любил музыку. Ведь эти фетишисты Баха в общем-то откровенные сухари. Никто ни разу не слышал от него восторженных слов о красоте музыки. Он повторял лишь одно: все исполнено верно, или: оригинал воспроизведен правильно. Профессиональные музыканты музыку не любят. Я просто ненавижу музыку, как-то после концерта сказал Тосканини в ответ на этот вопрос. Может, потому я и не сделал карьеру. Музыка была моей первой любовью.

– Джон Майлс?

– ~ Ну, видите ли, это все же кое-что, по крайней мере это вам известно.

– Музыка была моей первой и останется моей последней любовью. Музыкой будущего и музыкой прошлого.

– Как изящно вы все это выразили. Впрочем, данный гимн можно считать явным объектом плагиата из сокровищницы Шопена…

– Итак, ваш отец не любил музыку. А ваша мать?

– Да, мама любила музыку. Однако исключительно меланхолического

склада. Дома исполнялось много всякой музыки. Но моим музыкальным кумиром являлся Вольф. [9] Он жил в доме, который они называли «попечительским кровом». При желании выразиться изящнее употреблялось понятие «богадельня», но это был не дом престарелых, а место содержания под стражей тех, кто не до конца свихнулся, чтобы быть посаженным в тюрьму, но тем не менее достаточно, чтобы стать объектом пристального внимания. Все они прогуливались по деревне изо дня в день. Например, Минхен – низкорослая тучная старушка, переполненная, как мусоросборник, и доверчивая, как ребенок. Она носила темный халат, седые волосы собраны в неопрятный пучок. Иногда другие «постояльцы» затаскивали Минхен в кусты, оттуда доносился ее смех, напоминавший козье блеяние. Или дедуля Вагнер. Услышав однажды пение моей матери в церкви, он был так растроган, что на следующий день принес ей целый фунт масла. В знак благодарности. Был еще директор этой «обители». Я играл вместе с его маленькой дочерью Хайдрун, кудрявой девочкой с косичками. С «клиентами» заведения она обращалась, как с ручными домашними животными. Мы вместе бегали по территории, с удивлением разглядывая весь этот зверинец. Причем на меня это зрелище наводило ужас. Господин Вольф вообще смотрелся как белая ворона. Высокий и стройный, он был моложе других, с темными вьющимися волосами. Он постоянно носил кожанку – тогда в сельской местности это доказывало принадлежность к богеме. Иногда он появлялся, чтобы вскопать землю в саду: вешал свою куртку на забор и принимался за работу с незажженной сигаретой между зубами, чем я безмерно восхищался. Затем его обязательно приглашали в дом. Он мыл руки, после чего садился за рояль, и я уже не узнавал больше инструмент, а ведь это был все еще наш рояль, на котором я разучивал свои упражнения. Рояль, на котором мой отец на Рождество исполнял хоралы. И вот неожиданно этот инструмент превращался в расстроенный тренькающий ящик. Под руками господина Вольфа клавиши прыгали, как дети, улизнувшие из школы и перепрыгивающие лужи. Господин Вольф играл вальсы и польки, и весь дом дрожал. Я впервые увидел, как музыкант играл без нот. Просто у него был тайный сговор с роялем. Не вызывало сомнения, что ноты ему не требуются, поскольку инструмент был готов исполнить его волю. При этом он успевал еще перемигнуться с публикой. Во время игры на его лице светилась радостная улыбка, внушавшая мне жуткий страх. Ибо каждый раз, когда он сидел за роялем, с сияющим видом, в прекрасном настроении и уверенный в победе, моя мать нашептывала мне: он зарубил свою жену топором. Я старался детально разглядеть этого господина Вольфа, а тот играл, смеялся и подмигивал мне. Я восторгался им, но при этом по спине бегали мурашки, потому что снова и снова возвращался мысленно к топору. Когда я услышал сказку о Красной Шапочке и волке, она ни разу не ассоциировалась у меня со зверем. Волк всегда представал в моем сознании в лице господина Вольфа, даже когда смеялся, он был опасным…

9

Хуго (Филипп Якоб) Вольф (1860–1903) – австрийский композитор, написавший более 250 песен. Фамилия Вольф переводится как «волк» (нем.).

– И вам в жизни встретилось много Красных Шапочек?

– Да.

– И вы – волк, но вместе с тем и охотник.

– Охотник? Да. И я, неугомонный, крадусь с заряженным ружьем по вымершим полям.

– Детство – удивительная это пора, населенная разными сказочными персонажами.

– У моей матери была слабость – бродяги, коробейники. Эти люди просто бросали свои дома и отправлялись в странствия по миру, как бурши из Эйхендорфа. Мы не давали им денег, но они всегда могли рассчитывать на чашку кофе и бутерброд. Мне запомнился один такой, он заходил к нам в дом два-три раза в год. Бродяга маленького роста, изможденный, весь жесткий, как дубленая кожа, и смуглый, будто соскребал смолу с собственного тела, из-за чего впоследствии потемнел еще больше. На нем постоянно мотались какие-то пестрые лоскуты, но, к моему величайшему изумлению, он носил золотую серьгу. В наше время, когда подобное позволяет себе едва ли не каждый банковский служащий, а дочка банкира ходит в школу с зелеными волосами, никто не обратил бы на это внимания. Но тогда это была сенсация. Он называл мою мать «милейшей сударыней» и делал ей безумные комплименты. В ответ мать смеялась, в третий раз наливая ему кофе. Он рассказывал, что как раз вернулся из Венеции, где переодевался в женское платье. Лето в разгаре, и я просто замазал гримом бородку вместе с очками. Они западали на меня – синьорины, но прежде всего,

милейшая сударыня, мое почтение, прежде всего синьоры… Когда луна вращает небо, как огромная пицца, то ты поверить можешь, да, любовь тебя навек нашла, распевал он, щелкая пальцами. Я сидел за кухонным столом, устремив на него пристальный взгляд.

Я был знаком только с мужчинами, одетыми так же, как и мой отец, с пасторами или прочими людьми, с фермерами в рабочих костюмах и ремесленниками. Но такой одежды я никогда не видел, добавьте к этому заносчивость, легкомыслие, смех. И хотя он производил впечатление опустившегося оборванца, обреченного на попрошайничество, согласно моему предчувствию, он тем не менее оставался неизменным посланником далекого мира, именовавшегося жизнью. Жизнью по ту сторону яблонь и колоколен.

– Как будет складываться ваша дальнейшая жизнь?

– Об этом я даже еще не задумывался.

– Но ведь, по сути дела, вы стали таким же бродягой.

– Да, стал. Бездомным. Из-за того, что предавался своим страстям. Например, невроз, связанный с застройкой жилых домов, похожих один на другой. И примыкающих к ним бетонных тротуаров.

– Ну? Когда-нибудь вы угомонитесь?

– Не знаю… Мне нравятся женщины, способные приютить меня, налить чашку кофе. Такова моя кухонная психология.

– Как вы думаете, как долго все это будет продолжаться – с вами и с нами?

– Не представляю.

– Но конец всегда один и тот же.

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю о смерти. Не о естественной смерти.

– Я не ясновидец. Может быть, все обойдется. А может, и нет.

– Было бы лучше, если бы я исчезла?

– Мне бы этого не хотелось.

– Так было бы лучше?

– Для вас – может быть. Но мне бы этого не хотелось. Останьтесь, пожалуйста.

– Ради воскресных дней?

– Ради них тоже.

– А ради чего еще?

– Мне нравится ваше дыхание, а еще – ваши чулки.

– Я знаю.

– Кроме того, вы пахнете лимоном.

– Правда?

– В вас есть что-то растительное. Только не смейтесь. Я не могу это сформулировать точнее. Во сне вы сворачиваетесь, как сухой осенний лист. Вы пахнете землей и компостом, морскими водорослями, росой и погибелью. К этой комбинации порой примешиваются мох и васильки. На ваших ногах виднеются тонко разветвленные корневища, голубоватые прожилки-звездочки, которые делают вас такой уязвимой и такой неповторимой. Мне хотелось бы составить карту бледно-голубых переплетений под вашей тончайшей кожей. Кроме того, ощущается опять же запах травы и листвы да еще серого песка, а ваш рот, по сути, не что иное, как мак-самосейка…

– И кто же все это придумал?

– Я.

– Такого еще никто мне не говорил.

– Поскольку вы еще никем не признаны.

– Разумеется, в библейском смысле.

– Иногда у меня такое ощущение, что я ваш первый муж.

– В некотором отношении так оно и есть.

– А вы первая женщина, с которой я могу говорить о женщинах.

– Почему вы губите женщин?

– Почему, почему. Опять этот детский вопрос. Все постоянно спрашивают «почему», прежде чем поставить вопрос «как». А это значительно важнее. Да, да, это – проклятие, вы правы. Вы ведь человек аналитического склада. Из тех, что всегда все могут объяснить. Но описать вопрос, действительно описать…

– Как вы погубили Софию? Опишите это.

– Погубил… Уже одно это слово не имеет ничего общего с сутью дела. Видите ли, вы спрашиваете «почему». Постановка вопроса абсолютно ошибочна. В том-то и дело, что я ее не убивал. Я просто протянул ей руку и спокойно препроводил ее на противоположную сторону. Всего-навсего изменил ее агрегатное состояние. Она была к этому готова. Незадолго до ее смерти я допустил маленькую ошибку. Я почувствовал себя чересчур уверенным. Мне срочно потребовалось немного карманных денег, и я взял некоторую сумму из чемодана с бельем. В ней всегда лежали пачки банкнот. София в это время находилась в ванной. Когда я сунул несколько банкнот в карман брюк и поднял глаза, она стояла в дверях. Просто стояла и разглядывала меня. Без малейшего душевного переживания на лице. Вначале я опешил, потом вынул из кармана пачку денег и собрался было извиниться. Но она приложила палец к губам. Затем подошла ко мне, обняла и сказала: мне дороже вор, нежели украденное им. В этот момент я осознал ее готовность. Моя рука смягчилась. Все стало ясно. Она фактически «сидела» на таблетках. А я лишь немного изменил состав компонентов. Внешне все походило на недоразумение, скорее напоминая самоубийство. Женщина-врач, которую я вызвал, когда все закончилось, была моей знакомой. Так что проблем не возникло.

– Таблетки вы получили от аптекарши, которая, как мне кажется, тоже была вашей знакомой.

– Вы правы.

– «У меня немного кружится голова».

– Именно поэтому я отправился к врачу. Я говорил о каких-то расплывчатых ощущениях головокружения, о проблемах координации, о легком пошатывании после пробуждения. Знаете, я всегда поддерживаю тесный контакт с миром медицины. Через пару дней после прибытия я побывал в городе у нескольких частно практикующих врачей – мужчин и женщин. Клара была в ослепительно белом халате, по ее лицу струились неоновые лучи. К моему мошенничеству она проявила повышенный интерес…