Обман
Шрифт:
Я медленно киваю и осторожно объясняю Шварцу:
– Видите ли, после того, что вы сказали мне в пятницу, мы предприняли еще одну попытку что-нибудь отыскать. За субботу и воскресенье я и секретарь моего мужа Маргарет буквально все перерыли, но найти что-либо существенное не удалось. Во всяком случае, так считает Маргарет. Только кое-что из переписки. Маргарет на всякий случай составила список отправителей и суть затрагиваемых в найденных нами письмах вопросов. – Я передаю Шварцу аккуратно отпечатанный список.
Лицо его освещается искрой надежды, но она быстро гаснет по мере того, как он просматривает
– Не думаю… – Шварц вглядывается в строчки. – Нет. Здесь ничего нет. – Он отрицательно качает головой и протягивает список обратно.
Может, скорость, с какой он пришел к своему заключению, а может, эта его мрачность наводит меня на мысль: Шварц прекрасно знает, что именно ищет, и в данный момент отчаялся это найти. Я не могу также избавиться от ощущения, что Тим считает Гарри в какой-то степени виновным в отсутствии необходимых документов. Это ощущение мне неприятно. Где-то в глубине души мне хочется, чтобы эти проблемы не касались меня, хочется перебросить их другим людям, как я поступала при жизни Гарри со всеми сложными вопросами. Но тут же вспоминаю, что несколько недель назад твердо пообещала себе не уходить теперь ни от каких проблем. Какими бы неприятными они ни были.
– Мистер Шварц… Тим… – Я неуверенно улыбаюсь. – Понимаете, когда кого-то теряешь… Когда с тобой и твоей семьей происходит что-то ужасное… Да, люди добры. Удивительно добры. Я была просто поражена. Столько писем, столько звонков. И я понимаю, что для них не так легко найти нужные слова и так далее…
Тим Шварц слушает с усталым вниманием человека, который опасается слишком обременительных откровений.
– Но иногда, – продолжаю я, – в своем стремлении облегчить твое горе и боль люди проявляют излишнюю заботу. Они, как бы это сказать, пытаются оградить тебя от лишних переживаний и делают это, разумеется, по душевной доброте, но иногда их действия могут привести к обратным результатам. И на тебя неожиданно сваливаются такие вещи, каких ты не ожидаешь.
Мне не нужно продолжать, он меня хорошо понял.
– Я уже говорил об этом деле с вашим бухгалтером, – произносит Шварц с нажимом.
После своего возвращения из Америки я обратила внимание на отсутствие каких-либо контактов со стороны Гиллеспи. Теперь же не исключаю, что его молчание имеет под собой некоторое основание. Эта мысль, а также явная осторожность, проявляемая в беседе Тимом Шварцем, заставляют меня обратиться к нему с просьбой о дополнительных разъяснениях.
Он несколько мгновений смотрит в пол. Ему явно не хочется ввязываться в осложнения. Но когда поднимает взгляд на меня, я вижу в его глазах некую решимость.
– Дело в том, что пропал главный счет, который был… Который теоретически должен был быть выставлен нашему благотворительному обществу компанией под названием «Маунтбэй». Во всяком случае, на их имя был сделан крупный перевод. Хотя нам неизвестно, в чем конкретно состояли якобы оказанные этой компанией нашему обществу услуги. Так вот, этого счета нет. Кроме того, другие счета от «Маунтбэй», которыми мы располагаем, не могут являться официальными документами для аудиторской проверки. В них ничего не говорится о том, какие именно товары или услуги поставляла обществу компания. Аудиторы провели предварительную проверку, но среди компаний,
– Таким образом… – несколько отстраненно произношу я, стараясь не выдать своей заинтересованности. – Таким образом, вы платили «Маунтбэй»…
– Мы не платили, – сразу же поправляет меня он. – Платила специально организованная для осуществления финансовых расчетов фирма «Благотворительные концерты для румынских детей-сирот». «БКР». Мы подумали, что будет правильно, если собственно филантропическую деятельность разъединить с финансовой.
– «БКР». Но несомненно… – Я судорожно ищу, что сказать. – Но несомненно вам смогут помочь люди из «Маунтбэя». Там должен быть хоть кто-нибудь, знающий, что именно поставляла фирма.
Щварц откидывается на спинку кресла.
– Это оффшорная компания, – с расстановкой произносит он. – Зарегистрирована в Гернси. С мизерным уставным капиталом и несколькими подставными физическими лицами в качестве акционеров. В штате нет ни одного сотрудника.
– Вот как? – Я не совсем понимаю, как это в штате компании может не быть сотрудников. – Разве у этой фирмы нет владельцев? Может, они что-то знают?
– Вся хитрость состоит в том, что акциями владеют подставные лица. Это распространено в оффшорных зонах. Так что информацию об истинных владельцах компании получить невозможно.
Боковым зрением я замечаю на лужайке какое-то движение. Это идет Морис. На плече у него мешок то ли с удобрениями, то ли с торфом.
– О каких суммах идет речь, – спрашиваю я. – О больших?
– Да уж, немалых! – восклицает Шварц. – В общей сложности более трехсот тысяч фунтов.
Всегда эти сумасшедшие цифры. Мне просто трудно соотнести это с моими представлениями о деньгах. Долги Гарри, закладные, «Эйнсвик» – все эти длинные ряды цифр со множеством нулей.
Морис останавливается у цветочной клумбы и опускает мешок на землю. Несколько мгновений он размышляет, глядя на цветы, затем поворачивается и идет через лужайку обратно. Сколько ему платят? Я стараюсь припомнить и заодно прикинуть, как долго смогу держать его.
И вот наконец я оказываюсь перед необходимостью задать Шварцу вопрос, который все равно рано или поздно должна была задать. С каким-то дурным предчувствием я тихо спрашиваю:
– Почему вы думаете, что тот счет должен быть здесь?
– Потому что ваш муж, миссис Ричмонд, был единственным, кто имел контакты с фирмой «Маунтбэй» и хоть что-то знал о ней. Скажу иначе: мы не можем найти никого другого, кто располагал бы такими сведениями. И кроме всего прочего, миссис Ричмонд, – взгляд Тима Шварца упирается мне в глаза, – никто иной, как ваш муж, подписывал платежные документы на «Маунтбэй» и осуществлял их контрассигнацию, то есть получал вторую подпись. – Тоном, которым Шварц произносит это, равно как и неотступным взглядом он явно старается вложить в свои слова дополнительный смысл.