Обман
Шрифт:
— Клятва ко многому обязывает.
— Ничего подобного: до события осталось четыре с половиной века. Парпалус сказал тебе, что это будет в тысяча девятьсот девяносто девятом году. К этому времени я умру и ты тоже. Я имею в виду, умрем для земли. Если будешь как я, мы сможем вернуться вместе.
— Дальше, Учитель. Вторая клятва?
— Ты должен поклясться, что не станешь распространять откровения Парпалуса, которые ты переводишь в стихи. Я знаю, ты издаешь альманахи, и тебе может прийти в голову опубликовать пророчества. Не делай этого. «Церковь»
— Да.
— Тогда клянись.
— Прежде назовите третью клятву. Я поклянусь сразу за все три.
Глаза Ульриха блеснули злобой, но тут же снова успокоились.
— Ты владеешь копией «Arbor Mirabilis», одной из первых, зашифрованных шифром, который мы называем «Око», — вздохнул старик. — Она гуляла по рукам мирян, но мне известно, что теперь она снова у тебя. Поклянись, что сожжешь ее. Более того: сожжешь у меня на глазах.
Мишель пожал плечами.
— Почему она вас так тревожит, Учитель? Ни один профан все равно не сможет в ней разобраться.
— Да, но появился один молодой священник, который сможет разгадать шифр и прочесть книгу от начала до конца. Это еще пока лежит в области неясных возможностей, но единственная копия, до которой он сможет добраться, — твоя. По этой причине сегодня же ночью она должна исчезнуть.
— Что еще?
— Ты перевел тексты Гораполлона. Не отпирайся, я виделся с Денисом Захарией. Ты должен сжечь также и эту книгу и уничтожить медаль, отчеканенную другим адептом, Жаном Фернелем. На одной из ее сторон изображен Абразакс. Она была у Захарии, но теперь, думаю, у тебя. — Голос Ульриха еще больше смягчился. — Это все, о чем я прошу тебя, Мишель, сын мой. Согласись, это не так уж много. Взамен я предлагаю тебе полное спокойствие в течение всей отмеренной тебе земной жизни.
Воцарилось долгое молчание, потом Мишель, необычно спокойный, отрицательно покачал головой.
— Нет, Учитель. Я не стану клясться, жечь книги и уничтожать медали. Помимо воли я научился не доверять вам.
Пентадиус хрюкнул, а Ульрих отреагировал совершенно неожиданно. Глаза его зажглись счастьем, к которому примешивалась немалая доля гордости.
— Браво, Мишель! Ты прошел испытание! Теперь ты — глава иллюминатов! Мой единственный наследник!
Мишель изумленно раскрыл глаза:
— Наверное, я не понял…
— А чего тут понимать! — Лицо старика засветилось радостью. — Если бы ты поклялся, я бы проклял тебя навсегда! «Церкви» нужны верные люди, а не былинки, которые гнутся от малейшего ветерка! Подойди, Мишель, поцелуй меня!
Забытое чувство к этому хитрому и могущественному магу согрело грудь Мишеля, глаза заволокло слезами. Он подбежал к Ульриху, и тот прижал его к себе. Казалось, их сердца бились в унисон.
Но в тот же миг Мишель почувствовал у себя на затылке палку старика и оказался пленником с открытой удару спиной. Старик же закричал:
— Вот теперь время, Пентадиус! Убей его, убей!
Задыхаясь, Мишель увидел, как сверкнуло тонкое лезвие. Он попытался высвободиться,
— Вот так-то лучше! И не вздумай снова его поднять! А ты, мерзкий старикашка, отпусти сейчас же Мишеля, иначе я размозжу твою совиную башку!
Когда хватка разжалась, Мишель потер болевшую шею и увидел такую сцену: Жюмель стояла в дверях и держала в руках заряженный арбалет, самое смертоносное оружие того времени. Черные волосы разметались по плечам, на губах играла насмешливая и угрожающая улыбка. Приготовившись стрелять, она выгнула спину, и тяжелые груди, едва прикрытые блузкой, гордо торчали, как символы необоримой силы.
— Мишель, — сказала она, слегка задыхаясь, — этой штукой я могу уложить только одного. Выбирай которого!
Мишелю было трудно ответить, потому что его смутила неожиданная эрекция. Никогда он так не желал своей жены.
— Пощади обоих, — тихо прошептал он. — Они больше не смогут причинить нам зло.
Она немного поколебалась, потом сказала:
— Слышали? По мне, так Мишель даже слишком христианин, но я подчиняюсь его воле. Ну-ка, ноги в руки, и быстро! И если попробуете вернуться, ни Абразакс, ни Сатана не помешают мне вспороть вам брюхо!
Пентадиус и Ульрих окаменели. Но ни один из них, казалось, не испугался. Они были просто сражены тем, что им угрожала женщина.
Наконец Ульрих подобрал свою палку.
— Пошли! — скомандовал он.
Напоследок маг обернулся к Мишелю, его умное лицо снова задергалось и задрожало, но на нем не отразилось никаких чувств.
— Ты, наверное, ждешь какой-нибудь угрозы или обета мести, — произнес он без выражения. — Ничего такого ты не услышишь. Я не театральный актер. Скажу только, что, если не случится другой оказии, увидимся после смерти. В тех краях, где такие, как я и ты, не умирают.
Ульрих двинулся к выходу, толкая Пентадиуса перед собой, и Мишель проводил их до самых дверей, чтобы убедиться, что они действительно покинули дом. Прежде чем закрыть дверь, Мишель взглянул на небо. Оно было безоблачным и чистым.
Он закрыл дверь на засов и вернулся к Жюмель, которая укладывала арбалет на диван.
Мишель улыбнулся.
— Вот уж не знал, что в доме хранится такое опасное оружие.
— Господин Понсард, мой муж, да светит ему свет небесный, сражался при Павии, — ответила Жюмель. — Как видишь, кое-какую полезную память он по себе оставил.
— Ты, наверное, устала, тебе пора спать, — отозвался Мишель, изображая полную невозмутимость, — Завтра я скажу все, что думаю о тебе, и заявляю, что это будуг прекрасные слова.
Жюмель прыснула со смеху.
— Я бы охотно прикорнула, да вижу, у тебя затруднение: штаны узковаты. Топорщатся там, где вроде бы не должны. Прежде чем улечься, надо посмотреть, в чем там дело.
Веселый голос Мишеля слегка охрип:
— Пошли наверх, и я покажу, в чем дело.