Облако

Фаулз Джон Роберт

Вот стерва.

– Извини. Но я…

Он засовывает блокнотик в карман и пожимает плечами.

– Может, еще передумаешь.

– Честно, я не смогу.

Он разводит руками, пустые ладони; а Кэтрин смотрит на Бел, давая понять, что это она, хотя бы отчасти, толкнула ее на отказ. Однако Бел не прошибешь. Она подпихивает Эмму.

– Ну давай. Теперь можно.

Эмма робко приближается к Кэтрин, нагибается, шепчет на ухо.

– Сейчас?

Девочка кивает.

– Эмма, не знаю, смогу ли я ее придумать.

– А ты постарайся, – девочка кивает. – Как прошлым летом.

–

Да я, может, и разучилась.

Бел говорит:

– Она нашла секретное место. Там тебя не подслушают.

– Оно такое хорошее. Секретное-секретное.

– Только ты и я?

Девочка с силой кивает. И снова шепчет:

– Пока Кэнди не проснулась.

Кэтрин улыбается:

– Ладно.

– Пошли. Надо торопиться.

Она протягивает руку к греческой сумке, встает, берет ладошку Эммы в свою. Девочка ведет ее за дерево, к тропе, по которой они пришли, потом по самой тропе. Питер смотрит им вслед, быстро скашивается на Бел и опускает глаза к земле.

– Боюсь, большого успеха я не поимел.

– О Господи, не беспокойся. Она сейчас вся ощетинена, из самозащиты. Страшно мило, что ты это предложил.

– Она вернется к?..

– Думаю, да. Когда смирится со случившимся.

– Жуткое дело, – говорит Питер.

– Наверное, теперь уж недолго.

– Да, конечно.

Поль начинает негромко храпеть.

Бел бормочет:

– Старый пьянчуга.

Питер улыбается, недолгое молчание.

– Я слышал, многое еще осталось неизвестным. Поль говорил.

– Да. Они надеются, что хватит на последнюю книгу.

– Ужасно, – он качает головой. – Такой человек. И такой конец.

– Они ведь всегда наиболее уязвимы, верно?

Питер кивает; затем, минуту спустя, снова качает головой. Но теперь он уже смотрит на лежащую Сэлли, потом вниз, на сына.

– Ладно. Пора выступить в моей прославленной роли перемежающегося отца.

Он рывком поднимается на колени, встает, посылает сидящей Бел воздушный поцелуй – чудесный завтрак – и спускается к строящему плотину Тому.

– Слушай, Том, Бог ты мой, это же потрясающе.

Поль похрапывает во сне. Бел закрывает глаза и видит мужчину, которого знала когда-то, с которым хотела, но почему-то так и не смогла лечь в постель.

«Секретное» место располагается неподалеку, немного вверх от тропы по склону, там, где застрял отколовшийся от общего стада блудный валун. За ним, в зарослях, есть лощина, каменистая впадинка, в которую заглядывает солнце, здесь растет поповник, стоят ярко-синие стрелки шалфея, цветет немного клевера и один-единственный красный мак.

– Эмма, как тут мило.

– Думаешь, они нас найдут?

– Не найдут, если не будем шуметь. Давай присядем. Под деревце, – она садится, девочка опускается рядом с ней на колени, ожидая. – Знаешь что? Собери немного цветов. А я придумаю сказку.

Эмма встает.

– Любых?

Кэтрин кивает. Она отыскивает в сумке сигареты, закуривает. Ребенок спускается на дно лощинки, туда, где солнце, оглядывается.

– Про принцессу?

– Конечно.

Ничего не приходит в голову; ни призрака простейшей истории; лишь призрак этого

последнего, разрушенного острова. Доброта – а что еще? Пусть даже в не меньшей степени к Бел, чем к ней. И ничего, ничего, кроме бегства. К детству, к маленькой женщине в желтой рубашке и белых шортиках, босой, старательно тянущей из земли неподатливые цветы, очень доброй, молчаливой, не подглядывающей при игре в прятки: игра, не искусство. Маленькая светловолосая племянница, любимая, внушающая веру в невинность, мягкая кожа, напученные губки, чистые глаза – тебе следовало бы любить ее сильнее, чем ты любишь. Эта странная стена между ребенком и тем, кто никогда не был матерью; Сэлли, с ее неуклюжими потугами сыграть бесполую, заботливую няньку. Вот почему действительно завидуешь Бел. Эволюция. Не надо плакать, сосредоточься.

Если бы только. Если бы только. Если бы только. Если бы только. Если бы только.

– Ты готова, Кэти?

– Почти.

– А я нет.

– Неважно, иди сюда.

И девочка взбирается на несколько футов вверх, туда, где сидит в тени боярышника Кэтрин, и вновь опускается с цветами в руках на колени.

– Какие красивые.

– Эти синие такие противные. Никак не ломаются.

– Ну и пусть их.

Эмма вытаскивает из букетика нераспустившийся цветок поповника, поднимает глаза на Кэтрин, снова опускает.

– Мне не нравится, когда ты такая несчастная.

– Мне тоже, Эмма. Но тут уж ничего не поделаешь.

Девочка смотрит на сорванные цветы.

– Если ты не сможешь придумать сказку, я не расстроюсь, – говорит она и добавляет: – Не очень сильно.

– Сильно, но не очень?

Эмма кивает, довольная таким определением. Выжидающее молчание. Кэтрин вдыхает дым, выдыхает его.

– Давным-давно жила на свете принцесса.

Эмма со странным нетерпением ребенка, чувствующего приближение обряда, который следует совершить, совершает несколько движений: кладет на землю цветы, вытягивает перед собой ногу, поворачивается, чтобы сесть рядом с Кэтрин, которая обнимает ее, притягивая поближе к себе.

– Красивая?

– Конечно. Очень красивая.

– А на конкурсах красоты она побеждала?

– Принцессы слишком возвышенны, чтобы участвовать в конкурсах красоты.

– Почему?

– Потому что они не какие-нибудь дурехи. А та была очень умная.

– Даже умнее тебя?

– Гораздо.

– А где она жила?

– Вон там, на холме. Это было очень давно.

– Так это настоящая история?

– Вроде того.

– Если не настоящая, я не против.

Кэтрин отбрасывает сигарету; хватается за единственную соломинку, какая ей подворачивается.

– Она была очень грустная. Знаешь почему? – Эмма трясет головой. – Потому что лишилась мамы и папы. И братьев с сестрами. Всех.

– А конец счастливый?

– Там будет видно.

– Мне лучше счастливый, а тебе?

Этот странный третий мир, нам неподвластный. Кэтрин похлопывает девочку по боку.

– Однажды она отправилась со всеми своими братьями и сестрами на пикник. И с отцом и с матерью, которые были королем и королевой. И они прибыли в эти места. Прямиком туда, где только что сидели мы.