Облако Магеллана
Шрифт:
Спокойствие возвращалось. Я знал: нужно действовать немедленно. Метеорит разбил наш автомат так метко, что обнажил его атомное сердце — контейнер с радиоактивным веществом, — и Зорин, падая, всем телом прильнул к мощно излучающим обломкам.
— Что ты чувствуешь? — спросил я, подходя к нему.
— Не приближайся. — сказал он и отступил на шаг.
— Зорин!
— Я могу убить тебя. Надень защитный скафандр.
Я кинулся в другую кабину, надел тяжелый металлический панцирь. Я не мог застегнуть его на груди — так дрожали у меня руки. Когда я вернулся, Зорин полулежал в кресле.
— Что ты чувствуешь? —
— Собственно говоря, ничего. — Он говорил с паузами, как безмерно усталый человек. — Когда я упал, то сразу увидел фиолетовое облако… пульсирующее облако… В глазах у меня потемнело… Там, у автоматов, я действовал почти вслепую.
— Ты меня видишь? — спросил я, подойдя.
— В тумане…
Я знал, что это значит. Жидкость внутри глазного яблока начала флуоресцировать под действием излучения. Индикатор на столе, на расстоянии двух метров, предостерегающе тикал: все тело Зорина стало радиоактивным. Должно быть, он получил огромную дозу.
— Болит у тебя что-нибудь?
— Нет, только слабость… и все уплывает… Я взял его за плечи.
— Пойдем, ляжешь.
Он тяжело оперся на меня и двинулся к койке. Когда он уже лежал, укрытый одеялом, а я возился, перебирая запасы лекарств, мне было слышно, как он пробормотал:
— Глупо…
Когда я позже подошел к нему, он заговорил о каких-то сигналах, об автоматах, о «Гее». Я пощупал у него пульс: была сильная горячка. Я решил, что он бредит, и не обратил на его слова внимания. Вскоре он вовсе потерял сознание. За несколько часов я провел тщательные исследования; они показали, что пораженный костный мозг не вырабатывает кровяных телец. У меня было шесть ампул консервированной крови, и я сделал ему переливание, но это было каплей в море.
Поглощенный мыслями о способах спасти его, я совсем забыл о разговоре с «Геей».
Я рылся в справочниках, искал описания лучевых болезней. Чем больше я читал, тем яснее становилось, что Зорин обречен.
Перед самым рассветом меня, склонившегося над трионовыми экранами, вдруг свалил глубочайший сон. Очнулся я от железного грохота. Метеориты разбивались о крышу, давно уже был день. До вечера я не отходил от бесчувственного товарища, а вечером пошел наверх; но прием был таким плохим, что я улавливал только искаженные обрывки голосов.
«Это ничего, — подумал я. — Вызову автоматы, теперь они уже придут и исправят антенну».
Когда я подошел к панели управления, у меня мелькнула мысль, что автоматы не придут. Вызвать их можно только по радио, которое не действует. Нужно было вызвать их вчера, как только Зорин вернулся: тогда передатчик еще кое-как действовал. Но в смятении я забыл тогда обо всем. В первый момент у меня ноги подкосились от этого открытия, но я овладел собою и кинулся в шлюз. Когда я проходил через каюту, Зорин окликнул меня: он был уже в сознании.
— Ты уже разговаривал? — спросил он. — Какие вести?
Я не мог сказать ему правду. Впрочем, завтра радио уже будет работать. Поэтому, догадываясь о содержании передачи по услышанным обрывкам, я реконструировал ее всю. Тотчас после того Зорин уснул, и я потихоньку выбрался в шлюз. Я надел скафандр, замкнул шлем и уже собрался положить руку на рычаги, как вдруг меня поразила одна мысль: «А что, если я погибну и Зорин останется один, неспособный двигаться, слепой, беспомощный?»
С
Так было и на второй день. А на третий радио вовсе замолчало, и я выдумал всю передачу; с тех пор это повторялось каждый вечер. Мне приходилось делать это, так как он засыпал, только услышав известия.
Когда я спросил у него, почему он не вернулся после падения, он ответил:
— А ты бы вернулся? — И посмотрел на меня так, что мне все стало ясно.
С первого же мгновения он понял, что надежды нет, и сказал себе: «Двум смертям не бывать». Поэтому почти вслепую выключил предохранители автоматов. Поэтому не хотел брать у меня кровь, так что я выцеживал ее у себя тайком, а ему говорил, что у нас есть добавочный запас. После четырех дней таких усилий я едва держался на ногах, боялся упасть в обморок и принимал без разбора всякие стимулирующие лекарства, какие попадались под руку; и бывали минуты, когда я ловил себя на том, что, одурев от недосыпания и усталости, шепотом говорю сам с собою: умоляю костный мозг поскорее вырабатывать кровяные тельца.
Каждый раз, идя наверх, я думал: «Не могу обманывать умирающего, это невыносимо! Да, сегодня я скажу ему, что антенна уничтожена». А спустившись, я видел, как он поворачивает но мне свое незрячее лицо, как в величайшем напряжении ожидания трепещет его когда-то такое сильное, гибкое тело… И у меня не хватало сил, и к старой лжи я добавлял новую.
Целую неделю вечер за вечером я рассказывал ему, как «Гея» приблизилась к Белой Планете, как навстречу ей вылетели огромные, странной формы корабли, как неведомые существа разговаривали с людьми с помощью автоматов-переводчиков; а пока я рассказывал все это, плотность метеоритного потока нарастала, словно в нас летели все скрытые в космосе мертвые реки железа и камня. Трепетали стены, предметы, наши тела — все дрожало, и в этой лихорадочной дрожи я рассказывал Зорину о высокой цивилизации существ и о том, как велико было их потрясение, когда, исследовав остатки погибших ракет «Геи», они увидели свою ошибку.
У Зорина теперь не было горячки — так ослабел его организм. Я видел, что не спасу его, что это невозможно. По всем данным медицинской науки, он должен был умереть еще на второй день, а он еще жил, и я до сих пор не знаю, что его поддерживало: моя кровь или моя ложь. Вероятно, последнее, так он изменился, когда я рассказывал о «Гее», держа его за руку. Тогда я чувствовал, как наполняется и плотнеет его пульс, как вздрагивают мышцы его крупного тела и как с моим последним словом он снова впадает в оцепенение.
На восьмой вечер почва стала вздрагивать реже: мы выходили из метеоритного потока. Через час после захода солнца стало совсем тихо. Несмотря на это, я не мог выйти из камеры — таким тяжелым было состояние Зорина. Он уже ни о чем не спрашивал; глаза у него были закрыты, лицо как каменное. Время от времени я осторожно брал его за руку. Могучее сердце еще боролось. Поздно ночью он вдруг заговорил:
— Сказки… помнишь?
— Помню.
— Дети не хотели… печальных… так что я придумывал веселые окончания…