Облачный путь

Сивей Ольга

Этот преследующий с детства сон перестал сниться уже давно. По мере взросления злыми силами выступали то Кощей с Бабой-ягой, то инопланетяне, то бандиты девяностых… Ощущение гибели, безысходности и неотвратимости происходящего – всегда одно и то же.

Зов предков

– Ведьма!

Она вздрогнула.

– Ты – ведьма!

Слышать это пятилетней девочке было неожиданно и странно. Она каждое лето жила вместе с двоюродными братьями и сестрой у отцовских родителей, ее бабушки и дедушки. Сейчас дети возвращались с добычей с кукурузного

поля.

– Почему?

– Так моя мама сказала. Поэтому кукурузу мы тебе не дадим.

– Не очень и хотелось! А листики можно?

Это было ее любимым развлечением – делать маленьких кукол из палочек, ягод, хмелевых шишек, шикарные волосы из кукурузы, нарядные платья из листьев, цветов и травинок. А потом разыгрывать сцены из множества прочитанных сказок. Самый любимый сюжет – где Золушка или другая простушка превращалась в красавицу-принцессу, которую обязательно спасал благородный принц, у них рождались умные и красивые дети, они жили долго и счастливо и умирали в один день.

Она улыбнулась – повезло ее детям. Со старшей дочерью всегда рядом находилась мама, которая разделяла страсть к диснеевским принцессам, а с мальчишками – сюжеты «Марвел», «Гарри Потера» и Толкина. Самый любимый магазин был, конечно же, наполненный волшебством Disney, откуда муж просто хватал ее в охапку и выносил, потому что добровольно оттуда она – взрослая женщина! – выходить отказывалась.

Иногда к этим играм присоединялись ее кузены. Им нравились красочные рассказы из никогда не читанных книг, но они быстро пресыщались услышанным. Заканчивалось это общение очередными дразнилками и ее слезами.

У взрослых были свои заботы. Деревенские вечера ей запомнились пьяными выкриками, густым матом и, бывало, драками между дедом и его сыном, отцовским братом, между соседями или родственниками (а в деревнях они все между собой какие-то родственники). Тетки, отцовские сестры, при этом голосисто причитали, разнимая дерущихся. Выпить было «свято» по любому случаю, а то «дело не пойдет». События происходили каждый день и не одно: посадили картошку, выкопали, скосили сено, убрали в стога, у одного соседа баню чинили, у другого крышу стелили, а вчера сосед упал – чтобы выздоровел…

Особую любовь к себе среди родни она не ощущала – была им чужая, непонятая и сама непонимающая. Дед ее просто не замечал. А одна из отцовских сестер могла при ней сказать какую-нибудь гадость на чувашском языке, думая, что городская не поймет. Но язык она давно уже выучила, все понимала, только говорить на нем не могла.

По-доброму к ней относился дядя, у которого не было своих детей. Выпивши, доставал губную гармошку и играл старому дворовому псу с длинной мордочкой и густой рыжей шерстью. Добрейшее существо вскидывало вверх свой мокрый нос, смотрело будто заплаканными глазами и начинало «петь». Все смеялись, а ей было почему-то жалко собаку – «лисичку», как она называла ее за внешность.

Члены этой семьи пытались держаться вместе, но по любому поводу давали друг другу понять, что в этом не особо нуждаются. Крест ангела-хранителя этого холодного мирка несла бабушка. Именно она связывала невидимым кольцом звенья распадающейся цепи. Бабушка была молчалива, передвигалась тихо, вкрадчиво увещевала. Привыкла быть незаметной, ведь в прежние времена жилось ей несладко: пьяный дед бегал за женой по деревне с топором, отчего приходилось даже ночевать зимой

на сеновале, а в доме ждали дети мал мала меньше.

Близко общаться с бабушкой не получалось – у женщин в деревнях свободного времени для этого нет. Русский язык добрая старушка знала очень плохо, поэтому лопотала что-то ласковое на чувашском, гладила по головке и втихаря от других внуков засовывала в карман горсть конфет. Поговаривали, что были у бабушки знахарские способности – часто она тихо нашептывала заговоры, лечила старинными обрядами. После смерти приходила во сне в трудные моменты, и наступала уверенность, что все наладится.

Она подошла к шкафу. Где-то в глубине самой нижней полки хранился фотоальбом в обтрепанной желтой плюшевой обложке. Ему почти полвека. Она забрала его из родительского дома матери, когда никому, кроме нее, эта память уже не была важна и нужна. Берегла в нем и фото отцовской родни. Она чувствовала необычную энергию и тепло старого альбома, поэтому на новый не меняла и фотографии оставила на тех же местах и в том же порядке. Она с трудом, вздрагивая от боли при неловком движении, двумя руками взяла тяжелый предмет с полки. Со старого фото молодой бабушки словно смотрела она сама! С годами это сходство становилось все заметнее.

Ее отец до кризисных времен отличался от остальной родни. В шестнадцать лет он покинул отчий дом и быстро приспособился к городской жизни, мечтал жить более образованно и культурно. Никогда в детстве она не слышала от отца нецензурной брани. Алкоголь употреблял нечасто, при этом становилось ему дурно, и желания повторить долго не возникало. Отец был застенчив до такой степени, что на публике начинал сильно заикаться, отчего не мог в университете отвечать на занятиях и сдавать устные экзамены. Преподаватели шли ему навстречу и давали письменные задания. При всем при этом в эмоциональном плане отец больше походил на вулкан, который спит и копит в себе жар до поры до времени, пока не переполнится чаша терпения. И малой капли было достаточно, чтобы взорваться так, что сдержаться он уже не мог и сметал на пути практически все, иногда жестоко. Мама была психологом плохим и не понимала выражения «не будите спящую собаку», что в последующем имело печальные последствия.

Папа увлекался математикой, хорошо разбирался в разных схемах-микросхемах. Потому после окончания университета быстро стал незаменим на заводе как один из первых специалистов по оборудованию с ЧПУ (числовым программным управлением). Надо сказать, что эта работа доставляла ему куда большее удовольствие, чем перебирание бумаг в кабинете и руководство своими же друзьями по заводу. Потому так и оставался рабочим с высшим образованием. Если бы ему довелось родиться ближе к нашему времени, наверное, из него бы вышел успешный айтишник.

По выходным он скромно предъявлял всем свой талант музыканта-самоучки. На частых душевных семейных и задиристых деревенских праздниках переливались под его пальцами клавиши собственного баяна или дедовской гармони, заставляя оглушительно выбивать засидевшихся за столом гостей чувашский пляс – ташши. Быстрее, быстрее, быстрее! Чем громче топот, тем веселее! Доски скрипели и гнулись, пыль столбом! И вдруг – тишина. И заводит деревенская певунья что-то о далеком и близком, и летит, подхватывая, разноголосье над деревней, над садом, по убегающим в поле дорогам.