Облачный атлас
Шрифт:
Эт’, Закри, не самое без’пасное место, шоб сидеть-раздумывать, сказала Мероним, так ласково, шо слезы мои наконец излилис’ наружу.
Взбираяс’ на коня, шоб ехать ’братно в ущелье, я вспомнил об иконах своей семьи, хранившихся в нашей раке. Ну вот, если б я оставил их там, шоб их мало-помалу порубили на дрова, нечем было б доказать, шо род жилища Бейли в’обще когда-то существовал. Так шо я в одиночку бросился обратно, шоб их забрать. Снова проходя по коридору к выходу, я услышал звон посуды, падающей с полки в кладовой. Я замер.
Медленно-медленно повернулся и посмотрел.
Там с напыщенным видом расхаж’вала жирная крыса, поглядывая на меня своими мерзкими глазками и подергивая носом, на котором торчали усы. Спорим,
Я не слушал этого лжеца лжецов. Коны напали бы по-любому, ей, это не имело ничего общего с тем, шо я бросил вызов этому Дьявольскому Выродку. Я взял горшок, шобы метнуть его в Старого Джорджи, но то’ко прицелился, и крыса исчезла, а из пустой комнаты слева от меня, к’торую я прежде не осматривал, донеслос’ беззаботное поскрипывание кровати. Мне надо было просто улизнуть, ей, я понимал это, но сделал иначе, на цыпочках подобрался к двери и увидел стражника-Кона, лежавшего в мягком гнезде из одеял и унесенного травой блаженства далеко-далеко из Долины Мормон. Вишь, он был насто’ко уверен, шо все жители Долин были уже повержены-порабощены, шо позволил себе обкуриться прям’ на посту.
Итак, он был п’редо мной, злейший и страшный враг. Ему было лет девятнадцать-двадцать. На его адамовом яблоке, оставшемся белым меж двух вытатуированных ящериц, билас’ жилка. Ты нашел меня, ей, вот и п’рережь меня, шептало его горло. Вспори меня лезвием.
Вам это, конечно, напомнило о втором моем предсказании, и, ей, я тогда тож’ о нем вспомнил. Если враг спит, оставь его горло, не п’ререзай. Это, ясный пламень, и было тактом для того предсказания. Я приказал своей руке сделать это, но не, она была к’им-то образом замкнута-зажата. Мне немало приходилос’ драться, а кому нет? — но я еще никогда никого не убивал. Вишь, убийство запрещено законом Долин, ей, если ты крадешь чью-то жизнь, то никто с тобой ничем не обменивается, не видит тебя и в’обще нич’о, пот’му шо душа твоя так сильно отравлена, шо из-за тебя могут заболеть другие. Так аль иначе, я стоял там, возле своей собственной постели, держа лезвие в нескольких дюймах от этого мягкого, бледного горла.
А этот дрозд-п’ресмешник о чем-то быстро-громко лопотал. Птичьи песенки звучат так же, как затачиваемые лезвия, впервые я понял это там и тогда. Я знал, поч’му мне не следует убивать этого Кона. Это не вернуло бы нам Долины. Это отяг’тит мою проклятую душу. Если бы в этой жизни я родился Коном, он мог бы родиться мной, и тогда я убивал бы сам себя. Если бы, скажем, Адам был усыновлен и сделался Коном, то я мог бы убивать своего брата. Старый Джорджи хотел, шоб я его убил. Разве недоста’чно было этих причин, шоб оставить его в покое и тихонько убраться прочь?
Не, ответил я своему врагу и ударил лезвием по его горлу. Хлынула-затолкалас’ волшебная ярко-красная жидкость, запенилас’ на шерсти, собралас’ в лужицы на каменном полу. Я вытер лезвие о рубашку убитого, понимая, шо за это мне мало-помалу придется з’платить, но, как я г’ворил раньше, в нашем ’скуроченном мире пра’ильные вещи не всегда возможны.
У выхода я столкнулся со вбегавшей Мероним. Коны! — прош’пела она. Не было времени объяснять, шо я там сделал и поч’му. Я т’ропливо сунул свои семейные иконы в седельные сумки, а она рывком подсадила меня на коня. По д’роге, ведущей от жилища тетушки Биз, поднималис’ трое-четверо всадников. О, в этот последний раз мы с такой скоростью покидали Бейли, к’буто Старый Джорджи кусал нам задницы. Позади я слышал мужские г’лоса, и обернулся, и даж’ видел их оружие, поблескивавшее сквозь фиговый сад, но, по милости Сонми, они не увидели нашего побега. Тактом позже мы услышали пронзи’льный трубный звук витой морской рак’вины, эхом раскатившийся вверх по Долине, ей, трижды вспорол он воздух, и я понимал, шо
Но наше везение пока еще не выдохлос’. Другая рак’вина отозвалас’ на призыв первой, ей, но они были у входа в ущелье, а мы мчалис’ г’лопом через проход Верт’бри, опасаяс’ напороться на засаду, но этого не случилос’. То был чудом удавшийся побег на самой грани, ей, еще один такт у моего жилища, и эти конные Коны увидели бы нас и бросилис’ в погоню. Избегая открытых пастбищ на склонах Кохал, мы, шоб укрыться, поехали по краю леса, и лишь тогда я признался Мероним, шо сотворил со спавшим стражником. Не знаю, поч’му это так, но тайны, они просто-таки гноят тебя, шо зуб, если не исторгнешь их наружу. Она прост’ выслушала, ей, и никак меня не судила.
Я знал укромную п’щеру у водопада Маука и решил, шо именно там проведет Мероним последнюю свою ночь на Большом острове, если все выйдет так, как задумано. Была у меня надежда, шо Уолт, аль Коббери, аль еще какой коз’пас могли сбежать и прятаться там, но не, в п’щере было пусто, то’ко неско’ко одеял, к’торые мы, коз’пасы, хранили там для ночлегов. Начинал вихриться пассат, и я боялся за гребцов каяков, к’торые должны были отплыть с Мауи на рассвете, но холодно не было, и я не стал рисковать и разводить костер, то’ко не в такой близости от врага, не. Я омыл свои раны в заводи, Мероним тож’ помылас’, и мы подкрепилис’ тем, шо я взял в жилище Клуни, и комком слипшихся фиг, к’торый я прихватил в своем собственном жилище, когда возвращался за иконами.
Пока мы ели, я не мог не ’споминать вслух о своей семье, о Па с Адамом тож’, мне казалос’, шо если они живут в словах, то не могут умереть и во плоти. Я знал, шо мне будет отчаянно недоставать Мероним, когда она уплывет, вишь, у меня не было других друзей на Большом острове, кого бы еще не п’работили. Поднялас’ леди Луна и окинула с’ребристым-сочу’с’венным взором раз’ренные прекрасные Долины, и завыли динго, оплакивая умерших. Я недоумевал, где же теперь, когда женщинам Долин больш’ не придется вынашивать там своих бебеней, будут рождаться заново души моих соплеменников. Жалел, шо рядом нет Аббатиссы, к’торая разъяснила бы мне, шо и как, пот’му шо ответить на этот вопрос я не мог, и Мероним тож’ не могла. Мы, Предвидящие, сказала она через такт, верим, шо ’гда человек умирает, то он умирает безвозвратно.
Но как же душа? — спросил я.
Предвидящие не верят в существование душ.
Но разве не ужасно хол’дно умирать, если нет ничего после смерти?
Ей — она вроде как засмеялас’, но невесело, не, — наша правда ужасно хол’дна.
Вот тогда-то я и ’спытал к ней жалость. Души п’ресекают небеса времени, г’ворит Аббатисса, подобно облакам, п’ресекающим небеса мира. Сонми — она и восток и запад, Сонми — карта, и края карты, и все, шо за краями. Зажглис’ звезды, и я первым стал на стражу, но знал, шо Мероним не спит, не, она думала и ворочалас’ под одеялом, пока не сдалас’, не села и не стала смотреть на освещенный луной водопад. Меня самого жалили-язвили комары вопросов. Сегодня оказалис’ загашены огни и жителей Долин, и Предвидящих, заг’ворил я, так не доказывает ли это, шо дикари сильнее Цив’лизованных людей?
Это не дикари сильнее Цив’лизованных, вслух рассуждала Мероним, это большие количества сильнее малых. Смекалка давала преимущество на протяжении многих лет, как мой стрелятель дал мне преимущество возле п’ресыхающего пруда, но достаточное количество рук и умов однажды сведут это преимущество на нет.
Значит, лучше быть дикарем, чем Цив’лизованным?
А какие голые значения укрываются за двумя этими словами?
У дикарей нет законов, сказал я, но у Цив’лизованных людей законы есть.