Обитель теней
Шрифт:
На лице Фалконера показалась улыбка.
— Я сам люблю логику. Некоторые считают, что я слишком увлекся ею. Однако, как видно, нам обоим придется впустить немного мистики в сердца, если мы хотим разгадать загадку и найти твоего сына.
— Но не тьмы. Тьму впускать нельзя.
Сафира вздрогнула и выглянула в узкую оконную щель. Словно в насмешку над ее словами, снаружи стояла непроглядная тьма. Луна совсем исчезала, а с ней и последний луч света.
— Наша вера предостерегает от опасности тайных учений, в которые не следует углубляться
Фалконер наклонился и легонько коснулся ее голой руки. Она не отпрянула.
— Могу сказать о себе, что не совсем невежествен в жизненной философии. Как и ты, на мой взгляд.
Он хотел отнять руку, но Сафира крепко сжала ее, не давая ему отстраниться. Пальцы ее были теплыми, а взгляд ободрял.
— Я доверяю тебе, чего не могу сказать о настоятеле. Он пугает меня. Все же будь осторожен. Есть старая притча, предупреждающая, что прикоснувшийся к опасному знанию сильно рискует.
— Расскажи. Это может уберечь нас от беды.
Сафира глубоко вздохнула и начала:
— Четверо мудрецов входят в сад — обозначающий опасное знание, — где им предстает мистическое видение. Один от взгляда на него умирает, второй теряет разум, третий уничтожает его и гибнет, обращаясь к ереси.
— Эйдо и Питер — первые два. Мартин, возможно, третий. А что же четвертый?
Сафира обратила к Фалконеру свои поразительные зеленые глаза. В них стоял вопрос.
— Ты сказала, мудрецов было четверо. Что сталось с четвертым?
— Он уцелел и сохранил рассудок, потому что был мудр и привязан к настоящему.
— Тогда будем надеяться, что я как раз четвертый.
Фалконер проговорил это вполне уверенно, но в душе у него шевельнулось опасение, ведь память так ненадежна. Сколько знаний вытекло из его ума? Не потерпит ли и он поражения по недостатку мудрости? Впрочем, это была лишь мимолетная слабость, и тотчас же прилив эйфории наполнил его уверенностью в себе. Он рассмеялся.
— Тебя что-то тревожит? — спросила Сафира.
Он взглянул на сидевшую рядом с ним еврейку. Ее прекрасное лицо выражало заботу.
— Ничего. Почему ты подумала?..
— Ты на миг показался таким… далеким. Как будто был не здесь.
Червячок беспокойства прополз по хребту Фалконера. Неужели, вдобавок к забывчивости, он еще иногда и отключается от реальности, вдруг этим и объясняются провалы в памяти? Он снова засмеялся, отгоняя страх, но смех прозвучал натужно.
— Да ничего, пустяки. Я последнее время становлюсь… рассеян.
Сафира внимательно взглянула на него и не стала расспрашивать. Сейчас их ждало более спешное дело. Фалконер скинул свой старый серый плащ и обернул им плечи Сафиры. Она стала отказываться — ведь он тоже промокнет, — но Фалконер настоял на своем.
— Так будет благоразумнее. Если поднять капюшон — вот так, то никто тебя не узнает.
Он скрыл под капюшоном ее сияющие рыжие кудри и затенил тонкие черты.
— Смотри-ка. Ты в этом рубище настоящий монашек. Маленький
Она хихикнула и плотнее завернулась в плащ. И в самом деле, в таком виде они с магистром-регентом не вызвали бы особых подозрений, обыскивая монастырь. Он бережно взял ее за локоть.
— А теперь поспешим, пока монахи не встали к приме. Тогда уже нельзя будет свободно разгуливать.
Фалконер взял обтаявший свечной огарок и зажал его в кулаке. Придется выйти в темноте, потому что снаружи дул сильный ветер, но потом, в здании, может быть, удастся его зажечь. Выходя, Уильям оглянулся на проем, в котором, освещенный с двух сторон свечами, спал брат Питер. Он напоминал сейчас святого с иконы, сияющего во тьме. Женщина потянула его за рукав, и они вышли в ненастную ночь. Небо оставалось невидимым в полном лунном затмении. Фалконеру показалось, что на плечи ему лег тяжелый груз, и он ускорил шаг, направляясь к одной из дверей в стене дортуара.
— Погоди! Смотри! — пронзительно вскрикнула Сафира, настойчиво и требовательно стиснув локоть спутника.
Обернувшись, он разглядел, как она всматривается в стигийскую мглу.
— Что такое?
— Там. У ручейка, что бежит из-под стены. Там кто-то есть.
— У нужника? Постой…
Бывали времена, когда Фалконер сожалел об утраченной зоркости, и сейчас был как раз такой случай. Он поспешно копался в кошеле, вытаскивая глазные линзы. Сафира махнула рукой.
— Там! Видишь? Это Менахем, я не могла ошибиться.
Фалконер, проклиная дождь, силился рассмотреть, на что она указывает. Он заметил движение, но фигура представлялась ему только сероватым пятном на фоне черного мира, пока не обернулась к ним, заслышав, должно быть, голос женщины. Фалконер увидел бледное лицо, прикрытое монашеским капюшоном, и готов был спросить Сафиру, каким образом та узнала сына, но тут спутница с криком бросилась бежать. Одолженный им плащ хлопал на ветру, когда она мчалась вдогонку за ускользающим беглецом. Фалконер сорвал с носа стекла и устремился за ней. На том месте, где только что они видели человека, никого не оказалось. И не было ни двери, куда можно было нырнуть, ни окна, в которое можно забраться. С юга путь к бегству преграждал бурлящий поток, вытекающий из пристройки нужника за дортуаром. И обойти их, двигаясь навстречу, к северу, он не мог, потому что с обеих сторон стояли глухие стены. Человек попросту исчез.
— Ты уверена, что это был твой сын?
— Мать всегда узнает сына, мастер Фалконер. Это был Менахем, или Мартин, как его здесь прозвали. Но куда он мог уйти?
Она была в отчаянии: увидеть сына так близко — и снова потерять! Фалконеру подумалось, что настойчивое желание найти сына заставило ее увидеть его лицо в мелькнувшем призраке. Он взял Сафиру за плечо и развернул назад.
— Идем. Нам еще предстоит обыскать монастырь. Если это был он…
Она уставилась на него, обиженная сомнением, прозвучавшим в его словах.