Обитель духа
Шрифт:
Ехать пришлось еще два дня. Местность ощутимо изменилась: степь с пологими холмами и редкими зарослями начала сменяться все более густеющим лесом. Березовые перелески сменились елями, заслонившими свет своими величавыми, таинственными вершинами. Лес оставлял неуютное ощущение для Илуге, привыкшего к открытому, просматриваемому горизонту. Ему казалось, что он зажат, стиснут со всех сторон.
Снег здесь лежал глубокий – вечный степной ветер цеплялся за вершины и не проникал внутрь. Уши, привычные к его монотонному свисту, звенели от тишины. Но лес жил своей скрытой жизнью – Илуге видел, как вспархивают с осыпанных снегом ветвей
Спал Илуге плохо, постоянно вздрагивая и просыпаясь. Джунгары тоже притихли, – видимо, мрачноватая чаща давила и на них. Теперь они не могли ехать рядом и растянулись в длинную цепочку, стараясь попадать в след идущей впереди лошади, чтобы меньше проваливаться, и движение замедлилось.
Илуге понял, что они у цели, когда Тулуй объявил неурочный привал, выехав на обширную унылую прогалину с торчащим здесь и там сухостоем. Место было на редкость неприветливое. Скорее всего весной и летом здесь разливается вонючее болото. Однако джунгары, казалось, обрадовались ему. Разбили стоянку у кромки леса, и под слоем снега обнаружились следы старых кострищ.
Отряд разделился. Половина воинов осталась, стаскивая с округи хворост и с треском обламывая сухостой. Несколько человек, спешившись и проваливаясь в глубокий снег, наладились в глубь леса, прихватив луки. Тулуй, Илуге и еще пятеро проехали вперед, пока не вышли к круглому пятачку, явно расчищенному человеческими руками.
Шахта была практически незаметна постороннему глазу: наполовину запорошенная снегом дыра в земле, на дне которой масляно блестела черная вода. Журавль для подъема воды был разобран, и, пока джунгары не подняли и не установили его, Илуге и не отыскал бы его в беспорядочном с виду нагромождении бревен.
Тулуй поставил его к журавлю. Воду поднимали с помощью огромных деревянных бадей, которые оказались спрятаны в шахте. Полная бадья шла наверх тяжело, Илуге приходилось всем телом повисать на рычаге. Руки скользили по оструганному дереву. Потом двое мужчин тащили бадьи к лагерю, шумно выдыхая облачка пара в неподвижный воздух. Его бородка и усы тоже быстро покрылись инеем.
Когда Илуге через какое-то время обернулся, чтобы посмотреть, что происходит и утереть вспотевшую шею, он увидел, что под снегом, в замаскированных землянках скрывалось на удивление много приспособлений. Огромные железные противни с высокими бортами для выпаривания воды. Кирпичи. Длинные деревянные черпаки для помешивания. Формы для прессования, в которых соль формовалась в мерные бруски, которые на Пупе служили мерой веса и ценности одновременно. Куча хвороста и бревен, натасканная с округи, выглядела внушительно.
Дальше нужно было только поддерживать огонь и следить, чтобы вода не кипела слишком сильно, выплескиваясь через край. Илуге украдкой опустил в воду кончик пальца и облизал его – вода была горько-соленой. Кто-то вручил ему черпак и он принялся машинально помешивать дымящуюся воду.
Недалеко от них лежал сероватый, запорошенный снегом валун. Илуге с изумлением увидел, как Тулуй и еще двое воинов старательно утаптывают вокруг него снег, аккуратно обметают все рытвины и щербины. Из валуна проступило грубо обозначенное лицо, – должно быть, эзэд этого места. Ну, конечно, следует принести ему жертвы.
– Это Нон-Хохчи, Соленые Уши, – увидев, что
– А почему? – невольно понизив голос, спросил Илуге. Воин, заговоривший с ним, был уже в годах, лицо сморщенное, как ивовая кора.
– Потому что Река Слез-то – вот она, под нами течет. Слезы-то людские ох какие соленые. Здесь она близко подходит, река-то. А Нон-Хохчи пожалел джунгаров, дырку в земле сделал, пускай соль берут, мясо солят. Узнает Эрлик, – что будет с Нон-Хохчи? А только опасно здесь – мало ли, что еще из мира Эрлика по реке прийти может… Ты, чужак, молчи лучше, пока здесь сидим, и в шахту не заглядывай. Старики говорят, оттуда чудище выпрыгнуть может.
Илуге покосился на шахту с опаской.
– Что, парень, напугали тебя уже? – подошедший Тулуй улыбался. Сердце Илуге подпрыгнуло, и он расплылся в ответной улыбке. Значит ли это, что вождь забыл нанесенную ему обиду?
– Не совсем еще. Вот к ночи, наверно, забоюсь.
– Если я хорошо вижу, то к ночи все мы так нажремся, что спать будем, даже если сам Эрлик заявится, – отвечал Тулуй, прищурясь. Проследив за его взглядом, Илуге увидел, что вернулись охотники. У каждого на бедре висели гроздьями увесистые тушки сбитых тетеревов.
Мужчины расселись кругом и принялись ощипывать жирные тушки, ничуть не кривясь от женской работы. Илуге невольно залюбовался их слаженными действиями: между ними чувствовалась дружность, спаянность, когда вместе любым делом заняться не зазорно. От желания стать частью этого молчаливого братства в горле застрял комок.
– Пойдем, беляк, – сказал Тулуй, подходя.
Его лицо против обыкновения было сурово, и Илуге торопливо поднялся на ноги. Вождь молча отвел его к камню, утоптал снег. Твердая рука пригнула шею Илуге к земле, принудив стать на колени, и по спине Илуге прокатилась дрожь, когда он почувствовал, сколько силы в этой руке. Такой и шею переломить можно, если нажать да повернуть…
– Не гневись, Хозяин, – тихо, нараспев, сказал Тулуй, – не чужака привели, не вора. Знает он твою тайну, Нон-Хохчи, как все мы знаем, но и хранить ее обещается. Обещай. – Рука пригнула его ближе к камню, прямо пред глазами оказалось выщербленное временем каменное лицо. Илуге ощутил исходящую от камня волну – недобрую, настороженную. Шея под жесткой рукой Тулуя мгновенно вспотела.
– Клянусь, – хрипло выдавил он.
– Слюной камень помажь, – приказал Тулуй, – чтобы Нон-Хохчи понял, что ты живой, не оборотень. И чтобы узнал… коли вернешься.
Вождь будто споткнулся на последней фразе. То ли ему мороз вздох перешиб, то ли… В груди Илуге что-то неприятно шевельнулось.
Он послушно выполнил приказ, поднялся на затекших ногах. Тулуй улыбался ему спокойной дружелюбной улыбкой.
«Заяц трусливый! – обругал себя Илуге и постарался улыбнуться в ответ. – Уже то, чего нет, мерещится!»
Когда вода выкипела больше, чем на две трети, а это было уже в сумерках, рассол слили в один противень, а освободившиеся вновь наполнили водой из шахты. На этот раз Илуге помогал тащить бадью, с некоторым содроганием ожидая, когда край бадьи покажется из черной ямы шахты. Таскать полные бадьи, даже вдвоем, по неровному неутоптанному снегу оказалось ничуть не легче.