Обитатели старой Катобы

Вулф Томас Клейтон

Так или иначе, завершив сей ритуал благочестия и преданности, испанцы распрямили после молитвы спины и, столкнувшись лицом к лицу с индейцами, которые к тому времени осмелились подойти к ним довольно близко, привлеченные всей этой елейной молебенной галиматьей, дали по ним залп из мушкетов («дабы они не слишком напирали и угрожали»). Двое или трое индейцев неуклюже, как плахи, рухнули на землю, а остальные с пронзительными воплями ринулись в лес. Так, одним махом здесь было утверждено христианство и заморское правление.

После этого взоры испанцев устремились на индейскую деревню; они начали грабить и расхищать ее с ловкостью, которая приходит после долгой практики. Но когда европейцы, переходя от одной хижины к другой, не обнаружили ни ящиков с золотыми слитками, не сундуков с изумрудами, когда они воочию убедились, что даже кувшины, горшки и кухонная утварь индейцев были

сделаны не из золота или серебра, а грубо слеплены из обожженной глины, ярость закипела в них еще сильнее. Решив, что их заманили в ловушку и сыграли с ними злую шутку, они начали бить и крушить все подряд, что попадалось под руку. Это чувство обиды, это «целомудренное» негодование вкрапливается между строк и в записки испанца. По существу, мы просвещаемся, знакомясь с многочисленными памятниками раннего американского критицизма, которые, если не обращать внимание на ряд встречающихся в них архаических оборотов, кажутся нам поразительно знакомыми — будто они были написаны только вчера. Вот, например, такая запись: «Эта дикая, варварская раса с кровожадными обычаями ведет мерзостный и низменный образ жизни, достойный скорее неукрощенных тварей, нежели людей. Они живут в темноте, а стиль существования» доступный нам, им неведом; можно подумать, что сам Всевышний предал их забвению — так далеки они от всякого света.

Прежде чем расстаться с нашим одноглазым героем, можно не без иронии заметить, с каким презрением проходил он мимо «золота на улицах», к которому стремился всем своим существом. Трудно найти другой более выразительный пример близорукости одноглаюго испанца. Ибо золото было рядом неистощимая золотая жила, которую без конца могла бы питать удивительная глина тих мест и которой без конца пользовалось бы человечество и платило бы за нее. Испанец же, снедаемый жаждой по золоту, игнорировал эту жилу, скорчив гримасу отвращения и презрительно потянув ноздрями. Факт этот явился историей и одновременно прорицанием, в нем суть той грубой ошибки, которую допустила Европа в отношении Америки.

Так или иначе обо всех этих исследователях и авантюристах, как ранних, так и поздних, к–оторые возвращались из странствий к берегам Америки озлобленными, не обнаружив на земле индейцев разбросанных слитков золота, следует сказать, что они терпели неудачи не потому, что там не было золота, а потому, что они не знали, где и как искать его, потому что они не видели его даже у себя под носом — короче, они были неудачниками просто потому, что были одноглазы. Настоящее же золото, действительно чистая руда, существовало там тоже в великих количествах и зачастую обнаруживалось, как и предполагали эти люди, прямо на поверхности земли. Это лишь один из незначительных и не столь интересных эпизодов из истории Америки — крае, о котором недальновидные европейцы сочиняли самые невероятные мифы, как, например, небылицу о золоте, валяющемся «на улицах».

Эта небылица была столь же наивна, но не так очаровательна, как представление у детей о лимонадном роднике, или горах из мороженого, или лесах, в которых растут булочки и конфеты; однако, как бы то ни было, Америка за какой-то один год своего существования сделала эту бесхитростную сказку о золоте явью, после чего принялась вскрывать и, извлекать из земли такие огромные богатства, какие первым исследователям и не снились. Она обнаружила в земле обильные нефтяные реки —и взметнула их к небу; она вынесла из недр на поверхность земли горы угля, железа, меди; каждый год она собирала с двухтысячемильных просторов между двух океанов урожай золотой пшеницы; она рассекла пустыню мощными рельсами и наполнила весь континент от края до края громом мощных колес; она валила на землю огромные деревья и сплавляла их вниз по рекам; она выращивала для мира хлопок; ее флора изобиловала всевозможными сладостями, фруктами, тысячами невзрачных и экзотических растений… И все же тайны ее земли оставались неразгаданными, несметные богатства и величайшие потенциальные возможности — неизведанными.

Одноглазый испанец ничего этого не увидел. Он разграбил деревню, прикончил нескольких индейцев и прошел на восемьдесят или сто миль в глубь материка, выискивая сокровища. Он обнаружил необитаемую местность, совершенно плоскую, с почвой из песчаного мергеля, увидел грубый безликий ландшафт, отличавшийся дикой суровостью, покрытый густым, кряжистым лесом — большей частью это были обширные пространства, поросшие долголистной сосной. По мере тогo, как он все дальше удалялся от побережья, почва становилась темнее и толще, она Желалась глинистой и клейкой, так что, когда пошел дождь, испанец выругался. На почве этой произрастали грубые травы, жесткий Плотный кустарник

и подлесок; на ней родился также в достаточном количестве табак, Редкий запах которого вызывал у одноглазого европейца отвращение. Места эти изобиловали зверьем и дичью —голодать испанцу не приходилось; но он так и не нашел ни одного золотого самородка, ни даже куска изумруда.

Испанец выругался и повернул опять на восток к океану. Быстрокрылые утки высоко пронеслись над ним, устремляясь, как пули, к прибрежным топям. И все стихло. Огромная земля вновь погрузилась в молчание. На запасе, посреди величественных холмов, каких он никогда не видел, тени облаков скользили! над вечным диким простором; деревья с грохотом рухнули вдруг в темноту, вспенив чистый горный поток, разбудив миллиарды зрачков, подмигнувших в едином всплеске; что-то зашевелилось, скользя и бубня, что-то зловеще заулюлюкало в ночи… Тут был и громоподобный гул разбуженных крыльев, и симфония первозданной дикости, и здесь никогда еще не ступала нога человека.

Добравшись до своего корабля, испанец с радостью поднял паруса. Он был одноглазый и потому не увидал золота.

Выдержка, логика и спокойствие обитателей Катобы при ведении спора ставят их в ряд великих людей. Там, где более пылкий житель Южной Каролины или Миссисипи придет в ярость и полезет с кулаками на человека, который не поверит его слову или засомневается в его доводах, глаза катоба начинают светиться другим огнем — жаждой поспорить, шотландской любовью порассуждать. В этих дебатах быстро заявляются несколько интересных черт катоба: он прирожденный философ, и больше всего ему нравится поднимать абстрактные и трудные темы — такие, например, как природа истины, добра и красоты, суть собственности, проблема бога. Катобы стремятся «обдумывать все до конца», они стремятся «докапываться до сути» путем рассуждения, стремятся решать спорные проблемы мирно, прибегая к дипломатии и компромиссам. Обитатели Катобы — это, может, самые что ни на есть консервативные люди на земле, они почитаю авторитет, традицию и руководство; когда принимается какое-либо решение, касающееся их, они выполняют его беспрекословно, а если принимается решение о войне — они будут драться с яростью маньяков.

До самых последних лет лих людей едва ли вообще задевала «иностранная» миграция—будь то миграция из любого штата или из Европы. Даже сегодня число граждан- катобов, «родившихся за границей», по сути дела, не принимается в расчет; штат Катоба имеет самый высокий в стране процент коренных жителей. Родословная ветвь

этой прослойки катобов восходит непосредственно к первым поселенцам — англичанам, немцам и шотландцам, особенно шотландцам Обращают на себя внимание два факта: широкое распространение в Катобе шотландских фамилий (Грэхэмы, Александерсы, Мас–Рэнсы, Рэмсэзы, Моррисонсы, Петтигрюзы, Пентлэндсы и т, п.), а также заметно выраженные шотландские черты в физическом обличье катоба— худая, угловатая, крупнокостная и размягченная в сочленениях фигура, длинный скачкообразный шаг, огромная жизнеспособность и выносливость, особенно среди горных жителей в западной части штата. И действительно, во время недавней войны ревизоры армии обнаружили, что Старая Катоба без особых трудностей поставляла для службы самых высоких солдат, средний рост которых на целых полтора дюйма превышал средний рост человека по стране. На основании этого не следует полагать., однако, как полагают некоторые педанты–филологи со свойственными этому роду людей жеманством и аккуратной неточностью, что Старая Катоба является сегодня якобы законченным географическим анахронизмом, краем, где обитают буйные головорезы елизаветинской эпохи, которые «распевают те же песни, что пели их предки в Англии четыре века назад, причем их манера исполнения осталась практически неизменной», или воинственные и безумноголовые кельты, которые мурлычут себе под нос те же баллады, что исполнялись их прапрапра- дедами при совершении набегов под стягом Брюсов на владения других народов.

Нет. Сегодняшний катоб не таков, и он не желал бы быть таким. Он не колонист, не поселенец, не пересаженный европеец; за три столетия, проведенных среди первозданной дикости, он сроднился с бескрайними и пустынными пространствами, которые теперь заселяет, за эти три столетия он приобрел силу и цвет этой земли, развил в себе характер, создал традиции и собственную историю. Эта история темна, она не известна миру, и ее не найти на страницах книг; но это прекрасная история, проникнутая героизмом, стойкостью и бессмертным молчанием земли. Она живет в сердце катоба, в его разуме, в его безвестных деяниях; и, сознавая это, он испытывает удовлетворение и вовсе не нуждается в балладах или армадах, чтобы с их помощью сорвать для себя ветку славы.