Обида
Шрифт:
— Да ладно, чего там… подумаешь, делов-то! — засмущался Митька и опустил голову.
Но тут же вскинул ее и весь напрягся, напружинился, потому что Таська снова побледнела и попятилась.
Он обернулся и увидел тех двоих.
Они были совсем уже рядом и медленно приближались со скверными улыбочками на своих хулиганских рожах.
Еще была возможность удрать, но Митька не мог этого сделать.
Он знал, что скорее умрет, чем побежит
И Митька остался.
Он стоял и ждал, что будет дальше.
А те двое все приближались.
— Ну, что, гаденыш, попался? — прошипел один. — Теперь будешь плакать, а твоя соплячка посмотрит.
— Нет. Я не буду плакать, — сказал Митька.
— Видал салагу?! — удивился мальчишка и обернулся ко второму. — Он у нас герой, забыл штаны под горой.
— Да дай ты ему поскорее, чего рассусоливаешь, — просипел золотозубый. — Отойди, я сам дам.
— Погоди! Дать всегда успеем, никуда не денется, а денется — соплячке его салазки загнем. Пусть сперва извинится. Говори: «Дяденька, простите меня за ради бога, потому что у меня от страха колешки трясутся и я сейчас в омморок хлопнусь!» Ну! Говори!
— Дылда ты глупая! Совсем безмозглая дылда, — сказал Митька.
И тут же свирепая, острая боль обожгла его, потому что второй со всего размаха ударил Митьку по лицу жесткими кожаными чехлами от коньков.
И ничего не видя от ярости и боли, Митька бросился на него, сшиб с ног и, усевшись на грудь, стал колотить по чему попало. Он только об одном жалел — что у него руки в мягких рукавицах и оттого золотозубому, этому подлому, бьющему исподтишка гаду, не так уж больно.
Мальчишка выл и вырывался, но Митька держал его мертвой хваткой.
Он так разъярился, что почти не чувствовал ударов другого своего врага, только краем глаза видел его ноги рядом с собой.
Но вдруг ноги исчезли и сзади раздался вопль.
Кто-то взял Митьку за плечи, оторвал от мальчишки, поставил на ноги. И тогда он увидел, что на другом враге сидят верхом Серега и Надя Королева и тычут его носом в лед.
А его, Митьку, держит за плечи тренер Анатолий Иванович, Таня стоит около плачущей с перепугу Таськи Пузаковой, гладит ее по плечу и говорит успокоительные слова.
Потом Митька увидел, как золотозубый вскочил и бросился улепетывать со всех ног, а Серега и Надя взяли свою жертву
Размазывая по толстым щекам слезы обиды и злости, выкинутый мальчишка размахивал кулаками и грозился:
— Ну, погодите! — орал он. — Ни один с катка живой не уйдет! Руки-ноги всем повыдергаю!
— А ну, брысь! — прикрикнул Анатолий Иванович, и мальчишка, шарахнувшись неловко загребая ногами по колено в снегу, побежал прочь.
— Ай да молодец! — сказал тренер. — Вот как ты красиво отдыхаешь! Каждый вечер я здесь катаюсь, воздухом дышу, а Линева первый раз увидел, и то верхом на человеке!
Он попытался нахмуриться, но не сумел и вдруг расхохотался:
— А здорово ты его оседлал! Значит, есть силенка! Хотя, впрочем, кхм-кхм… чтобы я этого безобразия больше не видел, понял?
— Понял, — Митька кивнул и тоже попытался улыбнуться, но лицо сильно болело и улыбаться было больно.
Подошла Таня. Осторожно, горячими тонкими пальцами дотронулась до Митькиной щеки.
— Таня, ты это… прости меня, пожалуйста, я… я просто дурак! И мне очень плохо… Я тебя обидел, и теперь мне совсем плохо жить.
Таня молчала.
— Понимаешь, я подумал, что ты Анатолию Иванычу тогда… И разозлился… А теперь… Ты не сердись на меня, хорошо? Ты не сердишься?
— Я на тебя сердилась, Митька. А теперь нет. Теперь… — Таня подошла поближе и прошептала: — Ты смелый…
— Это потому, что за Пузо заступился?
— Да. Я же знаю, что ты ее не любишь.
— Ну и что… точно, не люблю… только… только она же все равно человек.
Таня засмеялась.
— Потерпи, Митька. Потерпи, — сказала она, взяла в горсть снега и приложила к Митькиной пылающей щеке, и ему показалось, что боль мгновенно ушла из него, отступила.
Серега отвернулся, будто высматривая кого-то в толпе, только Надька презрительно фыркнула и показала Митьке язык, а Анатолий Иванович вдруг сказал:
— Знаешь что, Линев, приходи-ка ты завтра на тренировку. Пожалуй, уже пора, соревнования-то на носу, надо готовиться.
Митька улыбался.
А щека что! Щека поболит и перестанет.
Щека — это просто ерунда на постном масле по сравнению со словами, которые он сегодня услышал.