Обида
Шрифт:
— Какой Федя, какой Алик? — бессмысленно переспросил Кузьмич.
— Я говорила… — сквозь слёзы запричитала Галина Фёдоровна, — я тебе раньше говорила, что водка тебя погубит. Я как знала… Всё водка проклятая… — Она говорила это так, будто только теперь, вот в этой телеграмме, подтвердилась наконец её правота. И теперь-то она может высказать всё, что накопилось. — Я не позволю! — уже кричала Галина Фёдоровна. — Я не позволю издеваться надо мной. Вплоть до развода!.. Хватит!.. Натерпелась!..
— Ну, мать, ну будет тебе… Хватит, — бормотал ошеломлённый Кузьмич.
Он никак не мог связать свою выпивку с телеграммой.
— Кто там родился-то, мать? — спросил Кузьмич примирительным голосом. — Что-то я не пойму ничего. Цифры какие-то. — Тут он заметил, что телеграмма послана из Хабаровска, то есть из того места, где служил Сашка. Он сейчас же вспомнил, что Валя — это Сашкина жена, а Алик — не кто иной, как сам Сашка, его родной Санек, переименованный женою в Алика. — А что же это, мать? У них ребёночек родился, а? Так ведь выходит, мать… — И тут он внезапно понял весь тайный и сладостный смысл, заключённый в этой бумажке. — Господи, — плаксивым голосом взмолился он, — мать, у нас же внучок родился. Внучок! Феденька! — Он шмыгнул носом и потёр большим пальцем сперва один глаз, потом другой. — Федей назвали… В честь отца… — Тут он уже не смог сдерживать рыданий и как-то страшно, с подвыванием захлипал.
Галина Фёдоровна не выдержала своей позы перед телевизором, бросилась к нему и своими полными руками сдавила его шею. Он с трудом повернул голову, отыскал глазами упавшую на стол телеграмму, не вырываясь из объятий жены, взял её и стал снова перечитывать через полное плечо Галины Фёдоровны.
— Ну ладно, ладно, — приговаривал он, поглаживая свободной рукой жену по вздрагивающей спине. — Чего тут ещё написано? Какие-то числа. Слышишь, мать, что-то я не пойму…
— Пить надо меньше, — рыдающим голосом сказала Галина Фёдоровна, но было понятно, что гроза уже прошла, что она всё простила ему за его блаженные горько-сладкие слёзы, и эта последняя её фраза была уже не молнией, а далёкой зарницей, что бесшумно и безвредно вспыхивает над зубчатым краем далёкого леса. — Пятьдесят — это его рост. Пятьдесят сантиметров, а вес — три пятьсот… Ну, точно всё, как у Сашеньки было… — И она снова зарыдала, но уже не от обиды, а от радости и ещё, пожалуй, оттого, что всё неприятное кончилось и она теперь может спокойно, с наслаждением, по-женски радоваться, то есть плакать.
Кузьмич же, наоборот, был далёк от спокойствия. Как только он уяснил для себя всю благоприятную важность этой вести — хмель слетел с него окончательно. В одно мгновенье он сделался прежним Кузьмичом, серьёзным и основательным.
— Постой, постой, мать, не торопись, — приговаривал он, мягко высвобождаясь из плена, — тут надо поразмыслить. Вот ведь, черти… — бормотал он, встряхивая телеграммой и отодвигая её на вытянутую руку. — Ничего толком не написали. Когда родился? Как, что? Самочувствие нормальное… У кого? У внука или у них? Скоро приезжаем. Когда это скоро? Надолго ли? Ведь всего одно слово. Мол, приезжаем в отпуск…
— Это же телеграмма, отец, тут не распишешься… — мягко заметила Галина Фёдоровна. Простив мужа и тем самым лишившись оснований для агрессивного тона, она снова сделалась привычно послушной и покорной женой. — Наверное, в письме напишут подробности… Это, наверное, Сашенька посылал телеграмму. Хорошо, что хоть такую прислал… Сам знаешь,
— Постой, мать, постой, не мельтеши, тут надо всё серьёзно обдумать… Вспомни-ка, что Саня писал в прошлом письме… Надо же… — Кузьмич снова всхлипнул, — ведь ни словом, что в положении, хотели приятное сделать… Федей назвали…
— Это ещё неизвестно, в честь кого, — добродушно усмехнулась Галина Фёдоровна. — Может, в честь моет отца…
— Это ясно… — строго сказал Кузьмич, — в честь обоих. Это ещё умнее. Ты лучше достань последнее письмо, — сказал он, озабоченно сдвигая брови, хотя прекрасно видел, что жена уже открыла заветную шкатулочку, где хранила все весточки от сына.
— Вот, — сказала Галина Фёдоровна и стала читать: — «Может быть, этой осенью буду поступать в академию, если отпустят… Тогда все увидимся. У нас неохотно отпускают, но меня, я думаю, отпустят. С начальством я уже говорил, оно пока согласно…»
— Дай-ка сюда, — прервал её Кузьмич и сам, забрав у неё письмо, перечитал нужные строчки. — Так, понятно… — Он присел к столу и забарабанил пальцами по письму. — Летом он приезжает.
— Ещё неизвестно, не сглазь… — с суеверным ужасом замахала на него Галина Фёдоровна, — ещё, может, не отпустят или не поступит.
— Сашка не поступит? — прогремел Кузьмич. — Сашка куда хочешь поступит! Я даже и не думаю об этом. Значит, так. Первое — это ремонт. Никого вызывать не будем, сделаю сам. А то они там намажут… Да ещё тухлой олифой разведут, Феденька задохнётся. Второе — нужно ещё одну кровать купить.
— Да ты что, отец, — перебила его Галина Фёдоровна, — где же она там поместится, в его комнате? Ведь им придётся ещё детскую кроватку ставить.
— Почему в его комнате? Они будут жить здесь, — непреклонно сказал Кузьмич.
Галина Фёдоровна облегчённо вздохнула. Она боялась, что Кузьмич, несколько консервативный по натуре, не сможет отказаться от своих насиженных, налёжанных мест в их большой комнате.
— А вторая кровать нужна обязательно. Пока Феденька маленький, они должны спать отдельно. Ей по ночам вставать… то покормить, то ещё чего-нибудь. Потом вот что: со шкафом надо подумать. Этот оставим им здесь, а себе возьмём старый из холла.
— Может, одним обойдёмся? — несмело предложила Галина Фёдоровна. — Больно тот здоровый.
— Как это одним! — возмутился Кузьмич. — Тут твоя хурда-мурда — и тут же детское? Так, по-твоему? «Здоровый»… — передразнил он её. — А нам с тобой не танцевать там. Отплясали своё, хватит. Теперь о внуке думать надо.
— Много ты надумаешь, если вот так будешь шляться бог знает где… — проворчала в ответ Галина Фёдоровна, чтоб он всё-таки не зарывался. А то ишь ты, раскомандовался, а у самого рыльце в пушку. — Ты хоть где был-то?
Кузьмич замер, как споткнулся. Перед ним встал сегодняшний день. Вспомнился не кусочками, а как-то весь сразу, целиком. А также вспомнились, как что-то далёкое, ушедшее, все последние тоскливые, мутные дни. Во рту у него стало сухо и горько. Он взглянул на бутылку, на телеграмму… Потом кинулся на кухню, с треском и бумажным шелестом распахнул ещё не распечатанное с зимы окно и крикнул в темноту:
— Дмитрий!
На улице было тихо. Только светилось сквозь нежную пушистую листву несколько окон в доме напротив.