Обезьяны

Селф Уилл

– Неплохо, – щелкнул пальцами Саймон, – очень даже неплохо. Как вы показывали, что тут выставлено «хуууу»?

– Это, Саймон, выставка молодых американских художников, – отзначил Буснер.

Они обошли всю галерею и взяли еще по бокалу шампанского, как вдруг Саймон, который теперь четверенькал впереди, замер, его зад задрожал, шерсть стала дыбом. Буснер подбежал и запустил пальцы в шерсть своего протеже, успокаивая его:

– «Хууууу» Саймон, что случилось?

– «ХуууууГррррнн», – нерешительно

отзначил художник, – я могу ошибаться, Зак, но, кажется, я узнаю вон тех двух шимпанзе на верхней ступеньке лестницы.

Буснер посмотрел наверх и увидел двух непохожих друг на друга близнецов-бонобо.

– Вы о тех двух бонобо «хууу», Саймон?

– Да, верно, вот, значит, как выглядят бонобо «хуууу»? Я видел, что о них жестикулируют, но никто не показывал мне пока, как они выглядят.

– И кто же они, по-вашему, такие, Саймон «хуууу»? – знаки Буснера были нежнее ласк юной самки.

– Я думаю «хуууу», это друзья моей Сары, братья Брейтуэйт, одного обозначают Кен, другого Стив. Автор одной из заметок, которые вы давали мне тогда в больнице, намекал, что Кен спаривался с Сарой. Так странное.

Саймон опустил лапы. Буснер ущипнул его снова:

– Что именно странно «хуууу»?

– Я думал, что, увидев Кена – если вон тот, конечно, Кен, – испытаю дикий прилив ревности. Но я почему-то вовсе не ревную, а просто хочу подчетверенькать к нему и посмотреть, кто кому поклонится «хуууу».

Буснер скептически взглянул на Саймона. Он, разумеется, понял, куда тот клонит. Учитывая извращенные моногамные традиции, принятые у людей, известие о том, что кто-то спаривается с твоей первой, второй или третьей самкой, или даже с постоянной самкой вне группы, или даже – Буснер расхохотался про себя при этой мысли – просто со знакомой самкой, несомненно, должно вызывать эмоциональный надрыв. Но, хотя рассуждение увлекло именитого психиатра, еще увлекательнее был сам факт, что Саймон узнал близнецов-бонобо.

Самцы продолжали глазеть на Брейтуэйтов. Бонобо стояли на задних лапах на верхней ступеньке лестницы, и шимпанзе за шимпанзе, проходя мимо, кланялись им каким-то очень странным образом, почти не нагибаясь, почти не поднимая задницы выше головы, а братья почти не касались их в ответ и решительно отказывались чиститься.

– А кто вообще такие бонобо «хууу»? – немного погодя спросил художнику врача.

– Просто такая раса шимпанзе родом из Африки, Саймон, – ответил Буснер.

– Вы хотите показать, что они черные «хуууу»?

Буснер уже давно все выучил о видах и подвидах людей, так что вопрос не застал его врасплох:

– Вы правы, Саймон, в известном смысле бонобо – аналог черного подвида у людей.

– А-а, в таком случае, наверное, в вашем мире есть такая вещь, как бонобизм «ххи-хиии-хууу»?

– Верно, есть.

– Вот

как «хи-хи-хи», – экс-художник оскалил зубы нижней челюсти и усмехнулся, – это многое объясняет.

– Что же, например «хуууу»? – недоуменно спросил Буснер.

– Например, тот факт, что их здесь не так много. Кое-что, как я уже имел случай показать, от мира к миру не меняется.

С этим щелчком пальцев Саймон вскочил на задние лапы и зашагал вверх по ступенькам к братьям Брейтуэйт. Буснер поспешил следом. Однако за несколько секунд, которые учетверенькали у союзников на то, чтобы взбежать по лестнице, братья исчезли в толпе гостей. Саймон подпрыгнул повыше, но увидел лишь щетинистое море шимпанзеческих голов, направляющихся по волосатым волнам неведомо куда.

– Они растворились в толпе, – махнул Саймон лапой Буснеру и вдруг замер: – Так, тут что-то интересное…

Часть галереи, куда они попали, была такой же огромной и пустой в плане плотности выставленных произведений искусства, однако по качеству последних превосходила ту, куда врач и пациент попали сначала. На бесконечном полу тут и там возвышались самцекены. Не статуи – насколько Саймон мог судить, материалом послужил пластик или латекс, – но и не обычные самцекены. Ближайшая к Саймону и Буснеру фигура застыла, делая шаг вперед, как бы желая покинуть постамент. Облаченная в белый халат, в лапе она держала стеклянную пробирку, но из шеи торчала не голова шимпанзе, а что-то искаженное, странное и массивное.

– Вот так, – шутливо показал Саймон именитому психиатру, – я частенько рисую «хи-хи-хи» в воображении вас!

У других самцекенов тоже имелись части тела, невозможные у шимпанзе: у одного вместо головы картофелина, у другого – голова кролика Багза Банни из диснеевского мультфильма, у третьего – птичий клюв. Но самой странной смотрелась одинокая фигурка детеныша человека. Эту фигурку ее создатель также подверг надругательству, покрыв совершенно бесчеловечной кудлатой шерстью и снабдив задние лапы пальцами, которые могли бы хватать предметы. Они как раз и втыкали в вену двухмиллилитровый одноразовый шприц, насколько можно судить – с героином.

Саймон и Буснер прочетверенькали вокруг всех выставленных фигур, ухая себе под нос, пока не добрались до юного наркомана-гибрида в дальнем конце – с мыслью истолковать работу.

– «Хуууу» как вам кажется, Саймон, по-моему, весьма удачные вещи, вы созначны «хуууу»? И весьма подчетверенькивающие к нашей «хууу» теме.

– Трруннн» ну да, пожалуй, тут вы правы, Зак. Все это, конечно, призвано выражать все более странные формы, которые принимает наша жизнь; тут значь о том, как под воздействием антиприродной среды, в какой нам приходится жить, искажается наша способность воспринимать собственное тело.