Обезглавить. Адольф Гитлер

Кошута Владимир Алексеевич

— Менять язык? — вскипел Новосельцев, — И не подумаю!

— Да, я сегодня был в советском посольстве, — не обращая на него внимания, гордо заявил Шафров, — Меня соизволил удостоить аудиенции советский посол, и я подал ему рапорт с просьбой к советскому правительству разрешить мне с семьей вернуться на Родину. Посол принял мой рапорт и обещал содействие. Как хотите, но я счастлив, господа!

— Вернуться в советскую Россию? Сергей Семенович, — обратился Новосельцев к Старцеву, — Вы слышите? В своем ли он уме?

Старцев как бы оставался в стороне и не вмешивался в напряженный спор Новосельцева с Шафровым, но по мере того, как четче и яснее вырисовывалась позиция Шафрова, все больше склонялся к мысли,

что его визит в советское посольство был логическим завершением того настроения, которое переживала русская эмиграция на Западе. Неустроенность жизни подавляющей ее части толкала к пересмотру отношения к Родине, и этот процесс переоценки был не в пользу тех, кто придерживался белой идеи возвращения в Россию с оружием в руках. Шафров, как видно, первый в Бельгии порвал с этой идеей и Старцев понял ту огромную опасность, которую представлял его пример для эмиграции. А, поняв это, поспешил на помощь Новосельцеву.

— Вполне возможно, Александр Александрович, вас и пустят в Россию, — проговорил он рассудительно, обращаясь к Шафрову. — Я не исключаю подобного решения правительства Совдепии. Но должен вполне откровенно предупредить, что вас, как белого офицера-колчаковца, незамедлительно отправят в Сибирь, на Колыму, добывать золото для большевиков.

— Господи, Боже мой, — мученически воскликнула Людмила Павловна. — Семен Сергеевич, Аркадий Федорович, — обратила она жалкий и беспомощный взгляд на Старцева и Новосельцева, — да хоть вы растолкуйте ему, что он поступает рискованно. Что ждет нас в этой большевистской России? Что?

— Людмила! — зло оборвал ее Шафров.

— Мама, мамочка, — поспешила к ней Марина. — Успокойся. Все будет хорошо. Ну, что ты?

— А вы прислушайтесь к совету жены, Александр Александрович, — посоветовал нравоучительно Старцев, — Весьма часто устами жен глаголет истина.

— Благодарю за совет, — отрезал не без иронии Шафров. — Воспользуюсь им, когда найду нужным.

— По таким, как мы с вами, Александр Александрович, Сибирь давно плачет, — заполнил неожиданно возникшую паузу Новосельцев.

— К вашему, Федор Аркадьевич, «мы» я себя не причисляю, — был ответ Шафрова.

— В России вас к нему сами причислят, — пообещал Старцев.

— Не причислят, господа, — прозвучал, уверенно голос Шафрова. — Не запугивайте. Да, я был у Колчака и мой полк сражался с Красной Армией. Но он сражался в открытом бою, и я ни разу не позволил его использовать в карательных операциях против моего русского народа.

— Уж не полагаете вы, Александр Александрович, что большевики поверят всему этому? — деланно удивился Старцев.

— Это легко проверить. Но, если не поверят, то я готов понести любое наказание, лишь бы умереть на Родине, где жили и умирали мои предки. Поверьте, я не испытываю восторга от того, что на кладбищах западной Европы вижу могилы русских людей. Идешь по кладбищу и читаешь на надгробиях: «Князь такой-то», «Граф такой-то, артист такой-то, писатель такой-то». Да полноте, господа! Русскими ли костями бесславно удобрять землю Европы? Я убедился, что тысячу раз был прав Иван Сергеевич Тургенев, сказав, что Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас не может без нее обойтись. В Россию русского эмигранта тянет! И вас, господа, тянет. Только вы на Родину с царем идти собираетесь, а приведет случай, то и с Гитлером пойдете. Я же туда с семьей хочу.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Старцев.

— Понимаю. И горжусь этим.

— Это предательство! — вновь разъяренно воззрился Новосельцев на Шафрова, поднялся со стула и стал против него мрачной громадой, — Русская эмиграция тебе этого никогда не простит. Ты сошел с ума, капитан второго ранга. Господин генерал, Семен Сергеевич, — обратился он к Старцеву. — Потребуйте, наконец, от Шафрова забрать документы из большевистского

посольства. Нельзя допускать этого!

— Александр Александрович, — примирительно с виду, но властно заговорил Старцев, — А ведь Федор Аркадьевич прав. Мой вам добрый совет — пока не поздно, заберите документы из посольства. Иначе мы вынуждены будем принять меры.

— Что? — вступилась за Шафрова Марина. — Как вы смеете вмешиваться в нашу жизнь? Кто вам дал на это право?

Шафров вновь жестом руки остановил ее и, обращаясь к Старцеву и Новосельцеву, ответил так, что у них не возникло сомнений — решение он принял обдуманно и изменять его не станет.

— Господа, — заговорил он тихо, с трудом удерживая волнение. — Я долгое время живу за границей, но по городам и весям Европы любовь к Отчизне не растерял. — С каждым словом голос его звучал громче, увереннее. В нем чувствовались воедино слитые воля к достижению цели и гнев к тем, кто осмелился ему мешать. — Все это время я чувствую себя моряком в затянувшемся дальнем плавании и жду счастливую минуту, когда мой корабль ошвартуется у родного причала, — Он повысил голос и уже не без торжественности заключил, словно давал клятву, — Я взял курс на Родину, господа, и никто не собьет меня с этого курса, не помешает достичь желанных берегов. Я пойду на абордаж, на таран, но цель свою достигну! — Победно посмотрел на Старцева и Новосельцева. — Я сказал все, господа. Честь имею.

Громко хлопнула дверь за Старцевым и Новосельцевым. Шафров устало опустился в кресло.

* * *

Тяжелым выдался для Бельгии тысяча девятьсот сороковой год. Одно за другим складывали оружие перед немецким вермахтом государства западной Европы. Присоединена к Германии Австрия, оккупированы Польша и Чехословакия, капитулировала Дания, окончена молниеносная война с Норвегией.

Напряженная политическая обстановка, доведенная Гитлером до военных конфликтов и войн, вынуждала государственных деятелей малых стран, судьба которых до поры, до времени еще не была поставлена на карту и не предрешена генеральным штабом вермахта, с пристальным вниманием следить за дальнейшим развитием событий. С чувством опасения следил за ними и король Бельгии Леопольд Третий. Доклады премьер-министра Пьерло, министра иностранных дел Спаака, министра обороны Дени и без того неутешительные, с каждым днем становились тревожнее и не вызывали сомнение в том, что война подошла к границам Бельгии, что начало ее — дело времени, а скорее всего — воли Гитлера.

Преднамеренно подчеркивая готовность в любой момент приступить к исполнению обязанностей командующего армией, Леопольд надел военную форму генерала, полагая, что этим внесет в сознание подданных уверенность, повысит моральный дух солдат и генералов.

Королем Бельгии он стал в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, и ему потребовалось не так уж много времени, чтобы применительно к новой расстановке сил в Европе приспособить политику своей страны. Прежде всего он пересмотрел договорные отношения с Англией и Францией, которые были заключены после первой мировой войны и направлены против побежденной Германии. Он понимал, что Германия была уже не той, что во времена версальского мира. С приходом к власти Гитлера она набирала силу, и более дальновидные политики, к числу которых Леопольд относил и себя, не исключали ее войны с Францией и Англией и поэтому торопились по отношению к враждующим сторонам занять правильную позицию. Решал с кем быть и Леопольд. Укрепить или разорвать союз с Англией и Францией в новой обстановке, ставшей опасной для Бельгии? Если решиться на разрыв, то с кем быть, какой тропинкой в сложных международных отношениях идти дальше? После продолжительных колебаний, он порвал с Англией и Францией и в тысяча девятьсот тридцать шестом году торжественно провозгласил нейтралитет.