Обещай помнить
Шрифт:
Я избегал закрывать глаза, опасаясь мыслей, которые придут мне в голову.
Тем не менее, суровое лицо, никогда ничем не удовлетворённое и всегда говорящее мне, насколько я неправ и насколько я неадекватен, появилось в моих мыслях.
Итак, я просто стоял там, держа её за руки, молча, пока она плакала, винила себя и страдала, не зная, что делать. Хаос в моей голове не оставлял места ни для чего другого, ни для каких-либо разговоров и мыслей о том, что я должен был бы сказать. И после нескольких часов ничего не делания, я отвёз Лидию домой, но сам не отправился
Я отправил сообщения своим друзьям, и когда я добрался до нашего места, которое мы создали по соседству, когда были ещё детьми, Бруно, Педро, Гектор и Конрад уже были там. В маленьком помещении в доме Бруно не было ни телефонного сигнала, ни интернета. И это было именно то, что мне было нужно в тот момент: тихое место, где меня выслушали бы и поддержали, чего не случилось бы в моём доме, когда я рассказал бы всё отцу.
Он, вероятно, лишил бы меня наследства, если бы я отказался сделать то, что он предложит, а у меня не было особой уверенности, кроме одной - я бы отказался. Я не был уверен, каким отцом я буду, но я бы начал с того, что постарался бы быть лучше своего собственного, а это означало дать моему ребёнку право появиться на свет и сделать всё возможное, чтобы гарантировать, что чтобы не случилось, его будут любить, о нём будут заботиться и оберегать.
Моей ошибкой было думать, что Лидия поймёт все эти слова среди удушающей тишины нашей последней встречи. Моей ошибкой было провести два дня в убежище моего детства, когда ситуация кричала о том, что этот этап уже позади, нравится мне это или нет.
Она не поняла. Она поняла с точностью до наоборот. Она чувствовала себя брошенной, одинокой и поддалась давлению, которому у неё даже не было возможности поделиться со мной, потому что я был слишком эгоистичным для этого и меня не было рядом с ней.
Я проснулся полчаса назад на полу своего убежища после гомерической попойки со своими друзьями только для того, чтобы прослушать более восьмидесяти голосовых сообщений от Лидии. В большинстве из них она спрашивала, где я среди плача и отчаяния, и последнее... последнее... ужасно напоминало прощание. И этого не должно быть, этого не должно быть…
То, как мы попрощались друг с другом, когда я оставил её дома две ночи назад, не должно было быть таким, каким я запомнил бы её в последний раз, когда видел.
Тихой.
Глаза на мокром месте.
Обмен взглядами, который разбил моё сердце так, как я никогда не думал, что это возможно.
Она помахала мне рукой, не попрощалась, ведь мы должны были скоро встретиться. То, как сгорбились её плечи, когда она шла к дому, сломило меня, по частям, каждая её слезинка, которую я видел той ночью, боль в её глазах и, наконец, её медленные, побеждённые шаги… Эти шаги не должны были забрать её из моей жизни. Не должны. Но они это сделали, и я понял это, когда приехал в аэропорт и обнаружил, что уже слишком поздно.
Слишком поздно спасать моего ребёнка.
Слишком поздно защищать мою девочку.
Слишком
1
ДЖУЛИЯ
— Ты в этом уверена? — Слушая стук каблуков по керамограниту, я оборачиваюсь. Моя начальница, если её можно так назвать, постоянно перемещается по офису, не утруждая себя тем, чтобы сесть за свой стол во время нашей небольшой встречи.
С тех пор как я десять минут назад вошла в этот офис, оформленный в землистых и древесных тонах, Кристина Росси уже успела подписать документы, ознакомиться с контрактом, отправить электронные письма и, как она утверждает, ответить на два срочных звонка. И всё это она делала стоя или прогуливаясь туда-сюда, заставляя меня поворачивать мягкое кресло, чтобы следить за её передвижениями в комнате, залитой солнечным светом.
— Ты же знаешь, что я не собираюсь переезжать на другой конец света, верно? Я даже не планирую переезжать, Кристина. Ради бога! Ты же взрослая девочка, почти как мама мне, чтобы драматизировать ситуацию.
— Во-первых, я не твоя мать, — отвечает она, и я слегка улыбаюсь, потому что уже знаю, что она скажет дальше. — Но у меня есть жизненный опыт, — добавляет она, подтверждая мои ожидания. В течение десяти лет я слышала эту фразу или её вариации в самых разных ситуациях и контекстах.
Говорить, что Кристина старая и годиться мне в матери, стало для меня личным вызовом, потому что я знаю, что это её раздражает. Давайте будем честны: если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что мою начальницу, несмотря на её почти сорокалетний возраст, в любой день недели можно принять за Барби.
— Ты всегда так говоришь, — шепчу я тихо, и она, скосив глаза на бумаги, которые читает, продолжает свой осмотр, не глядя на меня.
— А во-вторых, переезд на другой континент был бы менее сложным решением, чем то, которое принимаешь ты.
— Ты говоришь так, будто я проснулась сегодня утром и решила всё изменить. — Я цокаю языком. — Мы обе знаем, что это не так. И кроме того, я не перестаю быть эскортом, Кристина, я не отказываюсь от своих привычек или от чего-то ещё.
Она вздыхает и проводит рукой по своим платиново-светлым волосам, элегантно подстриженным на уровне плеч.
— Да, но одно дело, когда восемнадцатилетняя девушка повторяет это как попугай, и совсем другое, когда ей почти двадцать восемь. Десять лет, это слишком долгий срок, чтобы ты передумала. — Комментирует она, обходя стол, за которым я сижу, не отрывая взгляда от стопки листов, которые она держит в руках.
Кристина аккуратно раскладывает бумаги на прямоугольной стеклянной поверхности, которая служит ей рабочим столом. Одну руку она кладёт на талию, а другую расслабленно вдоль своего стройного тела. Сегодня она одета в костюм с юбкой и жакет пастельно-голубого цвета в тон. Впервые с тех пор, как я вошла в её кабинет, она обращает на меня всё своё внимание.