Обаятельный плут
Шрифт:
На лице Макси мелькнула еле заметная улыбка.
— Вполне заслуженно. Макс совершенно не умел считать деньги. Они его не интересовали.
Минуту помолчав, Робин перешел к самому главному;
— Твой отец, очевидно, скрывал это от тебя, но за последнее время состояние его здоровья сильно ухудшилось. Приехав в Лондон, он не только зашел к поверенному твоей бабки узнать о ее завещательных распоряжениях, но также был у двух врачей. Оба сказали, что у него тяжелая болезнь сердца. С таким сердцем можно прожить еще довольно долго, но его мучили бы приступы, и он не смог бы жить
Тут Макси подняла голову и впервые встретилась с Робином взглядом, но ничего не сказала. Казалось, она даже перестала дышать.
— Я разговаривал и с другими людьми, которых твой отец видел перед смертью. — Робин положил на стол бумаги, которые ранее вынул из кармана куртки. — На основании этих документов я готов под присягой заявить в суде, что твой отец решил покончить с собой, чтобы ты могла сразу получить наследство и чтобы тебе не пришлось, страдая душой, наблюдать, как он постепенно теряет силы и умирает медленной смертью. Можно также предположить, что он и сам не хотел так умирать, беспомощно ожидая конца. Он знал, что твой дядя о тебе позаботится и ты не будешь одна.
Макси дрожала. Облизав пересохшие губы, она спросила:
— Как… как он это сделал?
— Он принял большую дозу настойки наперстянки, зная, что в больших дозах это лекарство для сердечника смертельно. Оба врача прописали ему эту настойку и предупредили, чтобы он ни в коем случае не превышал дозу. Твой отец, видимо, считал, что у него будет время выбросить пузырьки от настойки, но та подействовала очень быстро. Если бы не это, никто бы не усомнился в том, что он умер естественной смертью.
Робин помолчал, давая Макси возможность уяснить сказанное.
— Твой отец вовсе не бросил тебя на произвол судьбы, — продолжал он. — Наоборот, он думал только о тебе. Он умер, чтобы обеспечить твое будущее, потому что не мог сделать этого при жизни. Он не понимал, что ты предпочла бы ухаживать за больным месяцы и годы, но он поступил так из любви к тебе.
Глаза Макси ожили. Она закрыла лицо руками и прошептала:
— Это совсем другое дело. Не знаю почему, но мне стало гораздо легче.
— Вы с отцом беззаветно любили друг друга, — продолжал Робин. — Как бы тебя ни оскорбляли люди типа миссис Лодж, как бы ни дразнили полукровкой, ты всегда знала, что отец любит тебя. Думая, что он убил себя, ни разу не вспомнив о тебе, ты решила, что вся твоя жизнь была построена на лжи.
Макси подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла мокрые глаза.
— Откуда ты знаешь, если я сама этого не понимала?
— Осветив темные закоулки моей души, ты одновременно открыла мне свою. — Он подошел к ней и закрыл ей руками уши. — «Когда человек в горе, он теряет слух. Пусть эти слова вернут тебе способность слышать». — Потом он прикрыл ей глаза. — «Горе закрыло от тебя солнце, и ты оказалась в темноте. Я возвращаю тебе солнечный свет». — Он встал перед ней на колени, так что их глаза оказались на одном уровне, и положил руки крест-накрест ей на, грудь. Сердце ровно билось у него под ладонями. «Твои мысли целиком отданы горю. Освободи их, не то ты тоже зачахнешь и умрешь». — Он взял ее за руки. — «Твое горе
Макси закрыла глаза. По ее щекам текли слезы.
— Как ты все это запомнил, Робин? — прошептала она.
— Эти слова высечены в моем сердце, Канавиоста.
Открыв глаза, Макси сказала:
— Отец никогда не говорил со мной о своем здоровье. Ему была отвратительна всякая мысль о слабости. Покончить с собой, зная, что я тут же получу наследство, а он избавится от медленной мучительной смерти — это так на него похоже. Я сама бы об этом догадалась, если бы не была поглощена своим горем. — Она полувсхлипнула-полуусмехнулась. — А что он и под конец сплоховал — это тоже так похоже на Макса. Без меня он был как без рук.
— Бывает, что о самом важном труднее всего догадаться.
Глубоко обрадованный тем, что Макси опять в состоянии шутить, Робин отпустил ее руки, поднялся с коленей и присел на край письменного стола. Теперь, когда она пришла в себя, он опять ощутил всю ее притягательность. Стараясь отвлечься от этих мыслей, он спросил, глядя на горящий табак:
— В этом скрывается какой-то особый смысл?
— Индейцы считают табак священным.! Его жгут, когда хотят, чтобы табачный дым донес их молитвы и желания до духов.
Робин, как он уже говорил, верил в целесообразность принесения жертв богам удачи. Он взял из коробочки щепотку табаку и бросил ее на горящую горку.
— Какое желание ты загадал? — спросила Макси.
— Если я тебе скажу, это не помешает его осуществлению?
Макси улыбнулась.
— По-моему, это не играет роли.
Еще минуту назад Робин говорил себе, что сейчас не время требовать от нее окончательного ответа. Но, увидев ее неотразимую улыбку, он махнул рукой на осторожность.
— Я загадал, чтобы ты вышла за меня замуж. Макси посерьезнела и откинулась в кресле, потуже запахнув вокруг себя его куртку. От нее исходил слабый знакомый запах.
— Это опасная привычка — предлагать мне выйти за тебя замуж. А что, если я возьму и соглашусь?
— Я только об этом и мечтаю, — серьезно ответил Робин.
Макси вздохнула и опустила глаза. Можно было избегать этого разговора, пока вопрос о смерти ее отца оставался нерешенным. Но больше у нее не было предлога отказывать Робину в окончательном ответе.
Она подняла голову и испытующе посмотрела на Робина. Он был так близко, что до него можно было дотронуться рукой, но непроходимая пропасть лежала между ней и этим человеком с яркой внешностью, небрежной уверенностью в себе, врожденной аристократической элегантностью.
— Мы слишком разные, Робин. Я — дочь безалаберного книготорговца и женщины, которую у тебя в стране считают дикаркой. А за тобой — поколения богатства, хорошего воспитания и привилегий. — Макси старалась говорить ровным голосом, словно ее решение было очевидно. — Сейчас ты хочешь на мне жениться, но пройдет время, и ты об этом наверняка пожалеешь.