Обагренная Русь
Шрифт:
Теперь уже все смеялись не таясь. Лука поддернул рукава однорядки:
— Подь сюды!
Прокоп продолжал гнусавить, хлопая глазами:
— Осмогласие суть...
— Подь сюды, кому велено! — зарычал Лука.
— Из памяти вылетело, — захныкал Прокоп, не двигаясь с места. — Пожалей, дьякон...
— Я те пожалею, — шагнул вперед, схватил его левой рукой за шиворот Лука, — я те мозги-то на место поставлю. Сымай порты!
— Да почто порты-то сымать? — дурачком прикинулся Прокоп. — Холодно,
— Скоро жарко станет, — теряя терпение, зловеще пообещал Лука и стал выбирать прислоненные к углу гибкие березовые прутики: один выберет, хлестнет по воздуху со свистом, другой попробует, а сам на паробка поглядывает — как, мол, нравится?
Униженно улыбаясь, Прокоп развязывал на штанах тесемки.
— Прытче, прытче, — поторапливал его Лука. — За нуждою-то куды как проворен.
— Так то за нуждою, — протянул Прокоп и шмыгнул носом. Не утерпев, Лука сам сдернул с него штаны.
Чада давились от смеха, иные, скорчившись, хватались за животы.
Сухонький Лука статью был едва ли покрупнее Прокопа. Наскакивая на отрока, он подталкивал его к перекидной скамье. Прокоп же дурашливо делал вид, будто запутался в спущенных ниже колен штанах, двигался маленькими шажками, у самой скамьи с грохотом повалился на пол, заскулил, по-щенячьи:
— Ой, убился! Ой, коленку зашиб!..
Встал на четвереньки, чтобы подняться с полу — тут Лука и воспользовался случаем: жарко вжикнул березовый прутик, взвился Прокоп, да поздно — заалела поперек его костлявого зада узкая полоса. Только-только выпрямился он, а дьякон, ловко присев, наложил ему поперек первой вторую полосу.
— Шибко бьешь, дьякон! — заорал Прокоп, отскакивая на середину избы.
— В другой раз умнее будешь, — удовлетворенно проворчал Лука и бросил в угол использованный прутик.
У Прокопа слезы выступили на глазах, но он улыбался через силу; пряча взгляд, дрожащими пальцами завязывал на штанах неподатливые тесемки.
— Плеть не мука, а вперед наука, — пробасил дьякон. — Ступай-ко на место да запомни: перечить мне — ни-ни.
— Запомню, дьякон, — пообещал Прокоп.
Вечером, возвращаясь в монастырь на ночлег, говорил он Егорке:
— Сбегу я от Луки: сечет меня, что ни день. Аль корову я у него съел?..
— Да не со зла он, — пробовал защитить дьякона Егорка. — Нрав у него такой.
Злобно посмотрел на него Прокоп — Егорка прикусил язык, страшно ему стало. Еще свежо было у него на памяти, как встретил его Прокоп в самый первый ночлег.
Всех старше он среди чад, всех крупнее. Бродивший до того со смиренным слепцом, не приучен был Егорка к кулачному бою: старца в народе почитали, жалели и поводыря — добрые бабки обихаживали, молодицы, подавая хлебушко, умиленно ахали, охали, Егорку обласкивали: сиротинушка!..
А тут поглядел Прокоп на
— Кажись, чеботы-то мне по ноге — сымай!
Заупрямился Егорка:
— Не тебе чеботы дьякон дарил.
— Вона как, — ухмыльнулся Прокоп и смазал его кулаком по загривку.
Отлетел Егорка в другой конец кельи, ударился головой о стену и сполз на пол. А Прокоп уже снова над ним стоит, рукав закатывает:
— Так чьи чеботы?
— Мои, — пискнул Егорка, вставая, и новая затрещина откинула его к другой стене.
Больше возражать Прокопу он не стал, покорно снял, отдал ему чеботы. А Прокоп сунул ему свои худые лапти.
Егоркины рубаха и штаны были Прокопу малы, а вот заячью шапку взял — пришлась она ему впору. Забрал он и новую сукманицу, своя-то у него прохудилась.
Утром Прокоп быстро управлялся со своим сочивом, потом съедал половину того, что было в миске у Егорки. Отбирал он еду и у других чад — его все боялись: у Прокопа были крупные крестьянские руки, и тяжелые кулаки его не знали усталости.
По утрам келью, где они жили, полагалось убирать всем по очереди — одного Прокопа это словно бы и не касалось. И опять-таки никто не решался напомнить ему об этом. За Прокопа убирали другие, он в это время блаженствовал, развалившись на своей лежанке, грыз сухари да еще и ворчал, когда его беспокоили.
По ночам стал замечать Егорка, что Прокоп, когда все уснут, выходил будто бы за нуждою, а возвращался много времени спустя. И всегда исчезал он почти в один и тот же час, а возвратившись, подолгу ворочался и чавкал, накрывшись сукманицей.
Вот задача! Надумал Егорка проследить за Прокопом: что это делает он среди ночи на монастырском дворе?..
У Прокопа глаза бедовые: все видит он и все примечает. И шагу не ступит, чтобы кому-нито не навредить. То тын раскачает, то запустит в чужие ворота ледышкой.
Нынче попался ему на глаза ухоженный пес — ясно, с боярского двора: серый с подпалинами, правило пушистое, морда длинная. Помахивая хвостом, доверчиво приласкался к чадам.
— Подь, подь сюды, — чмокая губами, приманил его Прокоп.
Заиграл пес, запрыгал вокруг чада, Егорка уж нащупал за пазухой огрызок аржаного сухарика, хотел угостить его, а Прокоп изловчился да ногою пса по улыбчивой морде — раз.
Завизжала борзая, заскулила, завертелась на снегу. Засмеялся Прокоп, а у Егорки — слезы из глаз.
— Будя реветь-то, — дернул его за рукав Прокоп, — кажись, хозяин объявился...
И верно: из ворот выскочил могучего сложения челядин в овчинном полушубке — морда красная, в ручище здоровенная палка.
Заорал он, кинулся к чадам — тем только дай бог ноги. Челядин толст был и грузен, а они увертливы, но все равно с трудом ушли.