О революции
Шрифт:
Таким образом, никакой традицией, революционной или предреволюционной, невозможно объяснить регулярное появление системы советов после Французской революции. Если оставить в стороне Февральскую революцию 1848 года в Париже, где commission pour les travailleurs, комиссия по делам рабочих, учрежденная самим правительством, занималась почти исключительно вопросами социального законодательства, можно назвать следующие основные даты появления этих органов действия и ростков нового государства: год 1870-й, когда столица Франции, осажденная прусской армией, "спонтанно реорганизовалась в миниатюрную федеративную республику", составившую впоследствии ядро правительства Парижской коммуны весной 1871 года [487] ; год 1905-й, когда волна спонтанных стачек в России в один день привела к возникновению своего собственного политического руководства, независимо от революционных партий и групп, и рабочие на фабриках организовывались в советы с целью представительного самоуправления; Февральская революция 1917 года в России, когда при всем различии политических ориентаций русских рабочих самая форма организации, советы, "стояла как бы вне споров" [488] ; 1918 и 1919 годы в Германии, когда после поражения армии в войне солдаты и рабочие в результате открытого восстания организовались в Arbeiter und Soldatenrate [489] , выдвинув требование, чтобы эта Ratasystem [490] была положена в основу германской конституции, и совместно с богемой из мюнхенских кафе установили весной 1919 года недолго просуществовавшую Баварскую Raterepublik [491] [492] ; наконец, последняя дата - осень 1956 года, когда Венгерская революция с самых первых своих дней заново спонтанно воспроизвела систему советов в Будапеште,
487
JeUinek, Frank. Op. cit. P. 71.
488
Троцкий, Лев. История Русской революции. М.: «Терра – Книжный клуб», 1997. С. 293.
489
Советы рабочих и солдат (нем.).
490
Советская система (нем.).
491
Советскую республику (нем.).
492
О последней см.: Neubauer; Helmut. Op. cit.
493
См.: Anweiler, Oskar. Die Räte in der ungarischen Revolution / / Osteuropa. Vol. VIII, 1958.
Простое перечисление этих дат предполагает непрерывность, какой на самом деле никогда не было. Именно отсутствие непрерывности, традиции, целенаправленного влияния делает закономерность появления этого феномена столь поразительной. Среди общих характеристик советов наипервейшее место принадлежит, без сомнения, спонтанности их возникновения, которая явным образом противоречит теоретической "модели революции XX века - планируемой, приготовляемой и осуществляемой с почти бесстрастной научной точностью профессиональными революционерами" [494] . Там, где революция не завершалась поражением и не была сменена той или иной разновидностью реставрации, в конечном счете одерживала верх однопартийная диктатура, однако она устанавливалась только после борьбы (более кровавой, чем против "контрреволюции") с органами и институтами самой революции. К тому же советы всегда были органами порядка в той же мере, в которой были и органами действия, и именно стремление установить новый порядок привело их к конфликту с группами профессиональных революционеров, стремившихся низвести их до уровня простых исполнительных органов. Вполне естественно, что члены советов не довольствовались отводимой им задачей "самопросвещения" и обсуждения решений, принятых партиями или образованиями парламентского типа; они осознанно и без обиняков желали прямого участия каждого гражданина в публичных делах страны [495] , и пока они существовали, не было сомнения, что "каждый человек найдет сферу приложения своим силам и получит возможность своими собственными глазами видеть собственный вклад в события" [496] . Свидетели их деятельности чаще соглашались с тем, насколько революция способствовала этому "прямому возрождению демократии", чем молчаливо признавались в том, что все возрождения подобного рода, увы, обречены, поскольку очевидно, что в современных условиях прямое ведение публичных дел самим народом невозможно. Они взирали на советы как на романтическую мечту, своего рода фантастическую утопию, подобно миражу, на краткий миг забрезжившую на горизонте, несбыточные романтические устремления народа, по всей видимости, плохо представлявшего суровые реалии жизни. Эти "реалисты" заимствовали свою систему координат из партийной системы, принимая как само собой разумеющееся, что не существовало альтернативы представительному правлению, и намеренно забывая, что своим падением старый режим обязан именно этой системе.
494
Neumann, Sigmund. The Structure and Strategy of Revolution: 1848 and 1948 / / The Journal o f Politics. August, 1949.
495
Оскар Анвайлер (Anweiler, Oskar. Op. cit. P. 6) перечисляет следующие общие признаки советов: « 1 ) связь с наиболее зависимым или угнетенным социальным слоем; 2) радикальная демократия как форма; 3) революционный способ возникновения». После чего приходит к выводу: «Определяющей чертой этих советов, которую можно было бы назвать “советским образом мысли”, является стремление к наиболее непосредственному, широкому и неограниченному участию человека в публичной жизни...»
496
Так пишет известный австрийский марксист Макс Адлер в своем памфлете «Демократия и советская система» (Demokratie and Rätesystem, 1919). Брошюра, написанная в разгар революции, представляет определенный интерес, поскольку Адлер, несмотря на ясное осознание причин популярности советов, тем не менее продолжает повторять старую марксистскую формулу, согласно которой советы не могут быть чем-то большим, нежели просто «революционной переходной формой», в лучшем случае - «новой формой противостояния в социалистической борьбе классов».
Ибо наиболее примечательные черты советов состояли в том, что для них не только не существовало "видимых" границ между партиями, так что члены различных партий заседали в них вместе, да и сама партийная принадлежность вообще не играла в них никакой роли. По сути, они являлись единственным политическим органом для людей, не принадлежащих ни к одной партии. В силу этого советы неизбежно вступали в конфликт с ассамблеями, собраниями, как со старыми парламентами, так и с новыми "учредительными собраниями" по той простой причине, что эти последние, даже в лице наиболее радикальных "крыльев", были детищами партийной системы. Ничто так не разделяло советы и партии, как партийные программы; ибо эти программы при всей своей революционности представляли собой всего лишь "готовые формулы", которые требовали не действия, а механического "энергичного проведения на практике", как о том с удивительной прозорливостью говорила Роза Люксембург [497] . Сегодня мы знаем, с какой быстротой испаряются теоретические формулы при попытке претворить их на практике, однако даже если формула переживает свое воплощение и оказывается панацеей ото всех бед, социальных и политических, советы обязаны восставать против любой подобной политики, поскольку разрыв между партийными экспертами, которые "обладали знаниями", и массами народа, которому отводилась роль проводника этих знаний, не учитывал способность среднего гражданина к действию и формированию собственного мнения. Другими словами, советы должны были стать ненужными там, где преобладал дух революционной партии. Там, где знание и действие разделяются, не остается пространства для свободы.
497
Памфлет Розы Люксембург «Русская революция», который я цитирую, был написан в конце второго десятилетия нашего века, тем не менее, ее критика «теории диктатуры Ленина - Троцкого» ни на йоту не утратила своей актуальности. Конечно, она не могла предвидеть ужасы сталинского тоталитарного режима, однако ее пророческие слова, предостерегающие от подавления политической свободы и вместе с ней публичной жизни, звучат как реалистическое описание Советского Союза при Хрущеве.
Советы же, вне всякого сомнения, были именно пространством свободы. В качестве такового они неизменно отказывались рассматривать себя как временные органы революции и, наоборот, предпринимали все возможное меры, чтобы обрести статус постоянных органов государственного управления. Не ставя перед собой цели сделать революцию перманентной, они открыто объявляли своей задачей "заложение основания республики, целиком одобряемой народом, единственной формы правления, которая навеки положит конец эре нашествий и гражданских войн"; не рай на земле, не бесклассовое общество, не мечта о социалистическом или коммунистическом братстве, но установление "истинной Республики" было тем "вознаграждением", которое ожидалось как завершение борьбы [498] . И что было верно в Париже 1871 года, осталось таковым по отношению к России 1905-го, когда "не только деструктивные, но и конструктивные" интенции советов оказались настолько явными, что, по свидетельству современников, можно было ощутить "нарождение и формирование силы, которая однажды сможет оказаться способной осуществить преобразование государства" [499] .
498
См.: Jellinek,, Frank. Op. cit. P. 129 ff.
499
См.: Anweilery Oskar. Op. cit. P. 110.
Не что иное, как эта надежда на преобразование государства, на новую форму правления, которая позволила бы каждому члену современного эгалитарного общества стать "участником" в ведении публичных дел, оказалась похороненной в катастрофах революций XX века. Причин тому множество, и для разных стран они свои, однако те силы, которые принято называть реакцией или контрреволюцией, ни в одной из них не занимали главенствующего положения. Вспоминая свидетельства революций нашего столетия, более всего поражаешься слабости сил реакции, частоте, с какой они терпели поражения, легкости, с какой побеждала революция, и, последнее по счету, но не по важности, крайней нестабильности и отсутствию авторитета у большинства европейских правительств, восстановленных после краха Гитлера. В любом случае роль, сыгранная в этих катастрофах профессиональными революционерами и революционными партиями, достаточно велика, и в связи с вышесказанным она представляется решающей. Без ленинского лозунга "Вся власть советам!" в России не было бы Октябрьской революции, однако, был ли искренен Ленин, когда провозглашал Республику Советов, или нет, фактом остается то, что даже тогда этот лозунг не соответствовал открыто провозглашаемым целям большевистской партии - "захвату власти", то есть замене государственной машины партийным аппаратом. Если бы Ленин на самом деле захотел отдать власть советам, он обрек бы большевистскую партию на такую же слабость, на какую был обречен советский парламент, партийные и беспартийные депутаты которого назначались партией и в отсутствии мало-мальски альтернативного
С самого начала советы представляли смертельную угрозу для партийной системы во всех ее формах, и этот конфликт обнаруживался везде, где рожденные революцией советы обращались против партии или партий, единственной целью которых была революция. С точки зрения подлинно прогрессивной Республики Советов, большевистская партия была не просто не менее "реакционной", чем все остальные партии поверженного режима, но и несравненно более опасной. В той мере, в какой речь идет о форме правления (а советы, в противоположность всем партиям, куда более активно занимались политическим аспектом революции, нежели социальным [500] ), однопартийная диктатура есть не только последняя стадия в развитии национального государства, но и логическое следствие многопартийной системы. Это может показаться трюизмом во второй половине XX века, поскольку многопартийные демократии дошли до такой степени упадка, что во Франции или Италии на каждых выборах решается ни больше ни меньше как вопрос о "самих основаниях государства и природе режима" [501] . Тем более любопытно обнаружить, что подобный конфликт уже существовал в 1871 году в период Парижской коммуны, когда Одилон Барро с редкой точностью сформулировал основное отличие новой формы правления, к которой стремилась коммуна, от старого режима, который скоро был восстановлен в другом (немонархическом) обличье: "Как социальная революция 1871 года восходит непосредственно к 1793 году, который он продолжал и призван был завершить... как политическая революция 1871 года, напротив, есть реакция против 1793-го и возврат к 1789-му.... Из программы исключены слова “единая и неделимая” и отвергнута идея авторитета, которая есть идея всецело монархическая ... чтобы присоединиться к федеративной идее, которая есть по преимуществу идея либеральная и республиканская" [502] (курсив мой. – X. А.).
500
Показательно, что, обосновывая роспуск советов рабочих в декабре 1956 года, венгерское правительство сетовало: «Члены советов рабочих в Будапеште хотели заниматься исключительно политическими вопросами и противопоставляли местные советы рабочих законным исполнительным органам государства». См. цитируемую выше статью Оскара Анвайлера.
501
Дюверже, Морис. Указ. соч.
502
Цит. по: Koechlin, Heinrich. Op. cit. P. 224.
Эти слова удивительны тем, что были написаны в период, когда едва ли существовали какие-либо свидетельства (во всяком случае не для людей, незнакомых с ходом Американской революции) о тесной связи между духом революции и принципом федерации. Чтобы доказать истинность слов Барро, нам следовало бы обратиться к Февральской революции 1917 года в России и Венгерской революции 1956 года. Обе длились достаточно долго, для того чтобы в общих чертах продемонстрировать, как выглядело бы новое правление и как примерно функционировала бы республика, основанная на системе советов. В обоих случаях советы распространились повсеместно, совершенно независимо друг от друга: советы рабочих, солдат и крестьян в России, самые разнообразные виды советов в Венгрии: советы жителей кварталов, районов, так называемые революционные советы, возникшие в ходе уличных сражений, советы рабочих и художников, рожденные в кафе Будапешта, советы студентов и молодежи в университетах, советы рабочих на фабриках, советы в армии, среди служащих, и т. п. Образование совета в каждой из этих не похожих друг на друга групп превращало более или менее случайное соседство в политический институт. Самый же поразительный момент этих спонтанных процессов заключается в том, что в обоих случаях этим независимым и чрезвычайно разнородным органам понадобилось всего несколько недель (в случае России) или несколько дней (в случае Венгрии), чтобы начать процесс координации и интеграции посредством формирования высших советов регионального или провинциального характера, из которых в конечном счете могут быть избраны делегаты в ассамблею, представляющие всю страну [503] . Мы можем видеть, как федеральный принцип, принцип объединения, соглашения между различными союзами, подобно соглашениям, "ковенантам", "косоциациям" и конфедерациям в колониальные времена Северной Америки, берет начало в элементарных условиях самого действия, безо всякого влияния теоретических спекуляций относительно возможности республиканского правления на больших территориях и даже без угрозы со стороны общего врага, вынуждающей к объединению. Общей целью выступало основание нового политического организма, республиканского правления нового типа, которое бы строилось на "элементарных республиках" таким образом, что центральная власть не лишала бы составляющие части их изначальной конститутивной власти. Иначе говоря, советы, ревностно оберегая свою способность действовать и составлять мнение, обязаны были обнаружить разделение власти наряду с его самым важным следствием - необходимостью разделения властей и федерации.
503
О подробностях этого процесса в России см. книгу Анвайлера (op. cit., р. 155-158), а также его статью о Венгрии.
Часто отмечалось, что Соединенные Штаты и Великобритания принадлежат к числу тех немногих стран, где партийная система функционирует достаточно хорошо, чтобы обеспечить стабильность и авторитет. В обоих случаях двухпартийная система совпадает с конституцией, основанной на разделении властей в госаппарате, и главная причина ее стабильности заключается, безусловно, в признании оппозиции в качестве государственного института. Подобное признание, тем не менее, возможно только при допущении, что нация не является une et indivisible, единой и неделимой, и что разделение властей не только не ведет к бессилию власти, но, напротив, ее генерирует и стабилизирует. В конечном счете этот принцип аналогичен тому, который позволил Великобритании объединить в Содружество свои обширные владения и колонии и сделал возможным для британских колоний в Северной Америке объединение в федеральную систему правления. Что решительным образом отличает двухпартийную систему этих стран, при всех их различиях, от многопартийных систем европейских национальных государств - это радикально иное понимание власти, пронизывающее всю государственную структуру [504] . Если классифицировать современные режимы в соответствии с заложенным в их основу принципом власти, то окажется, что однопартийные диктатуры и многопартийные системы имеют гораздо больше общего друг с другом, нежели с двухпартийной системой. После того как в XIX веке нация "заняла место абсолютного монарха", в XX веке настал черед партий занять место нации. Из этого почти закономерно вытекает, что все пороки абсолютизма, не поколебленные ни одной революцией - автократическая и олигархическая бюрократия, недостаток внутренней демократии и свободы, тенденция к "тоталитарности", претензия на непогрешимость, - унаследованы современными партиями Европы, тогда как в Соединенных Штатах и, в меньшей степени, в Великобритании они отсутствуют [505] .
504
Дюверже (op. cit., р. 393), при всей своей общей приверженности парламентаризму, отмечает: «Великобритания и ее доминионы с их двухпартийной системой значительно отличаются от континентальных стран с их многопартийной системой, и ... стоят гораздо ближе к Соединенным Штатам, несмотря на президентский режим последних. На деле, различие между однопартийной, двухпартийной и многопартийной системами имеет все шансы стать определяющим при классификации современных режимов». Тем не менее, двухпартийная система представляет собой простую формальность, если она не подкреплена признанием оппозиции в качестве инструмента правления, как, например, в послевоенной Германии; там, по всей вероятности, она окажется не более стабильной, нежели многопартийная система.
505
Дюверже, отмечавший различие между англосаксонскими странами европейского континента, как мне кажется, абсолютно неправ, относя преимущества двухпартийной системы в Англии и Америке на счет «обветшалого» империализма.
Верно, что в плане устройства системы правления только двухпартийная система доказала свою жизнеспособность и одновременно свою способность гарантировать конституционные свободы. Однако, не менее верно, что лучшее, чего она достигла - определенного контроля управляемых над управляющими - ни в коей мере не позволяет гражданам стать участниками в публичных делах. Самое большее, на что могут надеяться граждане, это на то, чтобы быть "представленными", из чего ясно, что единственное, что может быть представлено и делегировано - это только интерес и забота о благосостоянии избирателей, но никак не их способность к действию и мнению. При такой системе мнение народа невозможно выявить с помощью опросов по той простой причине, что этого мнения не существует. Мнения выявляются только в процессе открытой дискуссии и публичных дебатов, и там, где не существует возможности для обмена мнениями, могут иметь место лишь настроения - настроения масс и настроения отдельных лиц, последние не менее неустойчивы и ненадежны, чем первые - а не мнения.
Единственный публичный орган, в котором как в Америке, так и в Англии каким-то образом представлено мнение - это пресса, которую по праву сегодня зачастую рассматривают как четвертую власть наряду с исполнительной, законодательной и судебной.
Что же до современной представительной системы, то лучшее, что остается депутату, это поступать так, как вели бы себя его избиратели, окажись они на его месте. Сказанное, однако, не распространяется на вопросы интересов и народного благосостояния, которые могут быть установлены более или менее объективно и где потребность в действии и принятии решений возникает из наличия многообразных конфликтов между группами, преследующими различные интересы. Посредством групп давления, лобби и иных ухищрений избиратели могут влиять на действия своих представителей там, где дело касается их интересов, то есть они могут вынудить депутатов исполнить свои желания за счет желаний и интересов других групп избирателей. В каждом случае избиратель ведет себя в соответствии с интересом своей частной жизни, и тот остаток власти, который все еще остается в его руках после дня выборов, скорее напоминает бесцеремонное насилие, с каким вымогатель вынуждает свою жертву к повиновению, нежели власть, которая возникает в процессе совместного действия и совместного обсуждения.