О нём

Лорен Кристина

На щеках Себастьяна вспыхивает ярко-красный румянец. Кажется, я еще ни разу не видел его настолько покрасневшим. Неужели он никогда не видел голые фотки? Неужели я его смутил? Потрясающе.

Его следующие слова звучат немного невнятно.

— Ты уже занимался сексом?

— У меня было несколько девушек, — признаюсь я. — А с парнями я только целовался.

Он кивает, будто видит здесь какую-то логику.

— А ты когда понял? — интересуюсь я.

Себастьян приподнимает брови.

— Что понял? Что ты би?

— Нет, — смеюсь я, но

потом тут же прекращаю, потому что мне не хочется, чтобы он решил, будто я насмехаюсь. — Что ты гей.

Замешательство на его лице усиливается.

— Я не такой.

— Не какой?

— Не… из этих.

В движущиеся шестеренки моего мозга будто что-то попадает, и все останавливается. И становится больно в груди.

— Ты не гей?

— Я хочу сказать… — снова густо краснея, начинает Себастьян, — меня привлекают парни, и прямо сейчас я с тобой, но я не гей. Это совершенно иное, и я не выбираю этот путь.

Даже не знаю, что сказать. У меня ощущение, будто я тону.

Я выпускаю его руку.

— Например, когда ты не гей и не натурал, а просто… сам по себе, — подавшись вперед, он ловит мой взгляд. — Я не гей. И не натурал. Я — это я.

Я хочу его так сильно, что мне физически больно. Поэтому когда он меня целует, стараюсь, чтобы эти ощущения затмили собой все остальное. Я хочу, чтобы наш поцелуй был признанием и заверением, что ярлыки не важны, а важно лишь происходящее сейчас.

Но это не так. Все время, пока мы целуемся, и потом — когда встаем и направляемся назад — у меня по-прежнему присутствует ощущение, будто я тону. Себастьян хочет прочитать мою книгу. Книгу о том, как я в него влюбляюсь. Но как я могу отдать ему свое сердце, если он совершенно недвусмысленно дал понять, что не говорит на моем языке?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В субботу после обеда Отем бежит вслед за мной по подъездной дорожке. Мы выбрались из плена моего дома, и теперь ей можно больше не сдерживать шквал вопросов.

— Это с ним ты говорил, когда я пришла?

— Ага.

— И ты еще убеждаешь меня, будто ему не нравишься? Таннер, я же вижу, как он на тебя смотрит.

Я открываю водительскую дверь своей машины. Для подобного разговора я сейчас совершенно не в настроении. Даже после утреннего звонка Себастьяна в моей голове до сих пор звучат его слова, сказанные в четверг на прогулке.

Я не гей.

Не… из этих.

— Ты правда не видишь, как он на тебя смотрит?

— Одди, — я не отрицаю и не подтверждаю. И этого пока должно хватить.

Она тоже садится в машину, пристегивается и поворачивается ко мне.

— Кто твоя лучшая подруга?

Правильный ответ на этот вопрос мне известен.

— Ты, Отем Саммер Грин, — я включаю зажигание и смеюсь несмотря на плохое настроение. — Надо же было придумать такое имя. Лучше и быть не может [Autumn — дословно осень, Summer — лето, Green —

зеленый — прим. перев.].

Отем не обращает внимания на мою шутку.

— И кому ты доверяешь больше всех на свете?

— Папе.

— А после него? — она поднимает руку, чтобы сразу уточнить. — А так же после мамы, бабушки, родственников и бла-бла-бла.

— На Хейли полагаться я бы не стал, — отвечаю, смотря назад, чтобы выехать с подъездной дорожки. Папа не разрешает мне доверять камере заднего вида в Камри, которую я вожу.

Отем шлепает по приборной доске.

— Ты понял, о чем я! И хватит мне зубы заговаривать.

— Ты моя лучшая подруга, — повернув, я выезжаю из нашего района. — И тебе я доверяю больше всех на свете.

— Тогда почему мне кажется, что ты не делишься со мной чем-то важным?

Снова включила режим ищейка. Мое сердце громко колотится о грудную кость.

Я действительно разговаривал по телефону с Себастьяном, когда Одди пришла ко мне домой. Мы обсуждали его день и церковную деятельность, которую проводят для молодежи.

Мы не говорили про то, какой он не гей.

И не обсуждали мою книгу.

— Ты постоянно с ним, — пытаясь вывести меня на откровенность, замечает Отем.

— Во-первых, на работу с моей книгой у нас действительно уходит уйма времени, — говорю я, и за очередное вранье в меня вонзается воображаемый нож. — Ты решила работать в паре с Клайвом — я не против — но теперь мы в паре с Себастьяном. Вот и общаемся. Во-вторых, я понятия не имею, гей он или нет, — что отчасти правда. — А в третьих, его сексуальные предпочтения нас не касаются.

Единственная причина, по которой она касается меня, это…

Я только сейчас понимаю, что подпитывать наши отношения энергией, не относящейся к мирку Себастьян+Таннер, на самом деле замечательно. Даже сама мысль, что теоретически я могу поговорить об этом с кем-то кроме мамы и папы, ощущается глубоким вдохом — первым за несколько недель. Мне очень нужно обсудить с кем-нибудь — особенно с Одди — произошедшее в четверг.

— Если он все-таки гей, — покусывая ноготь, говорит она, — то надеюсь, его родители не слишком плохо это воспринимают. Иначе было бы грустно, — Одди поднимает руку. — Я знаю, ты не гей, но разве сыну епископа позволено проявлять интерес к парням?

Этот разговор начинает вызывать у меня тошноту. Почему я до сих пор не рассказал Одди о себе? Видимо, на мне сказалась мамина паника, а дружба с Одди для меня важнее всего. Похоже, я не хотел рисковать. Но тем не менее. Про Отем Саммер Грин ведь никак нельзя сказать, что она зашоренный человек, разве нет?

— На кого-то скоро снизойдет откровение, — говорю я ей. — Звони пророку и дай ему знать, что пришло время всем сердцем принять не таких, как все.

— Совсем скоро так и будет, — откликается она. — Кому-то будет откровение. Совсем скоро.