О, Мари!
Шрифт:
Через несколько суток полусонного забвения, к великой радости матери, брата и постоянно находящейся у нас тети Терезы, я встал, умылся и попросил поесть.
– Когда семь дней Рафы?
– Послезавтра, – ответил брат.
– Как тетя Асмик? Хочу повидаться с ней.
– Не надо. Она лежит в трансе. Никого не узнает, плохо соображает, что происходит вокруг… Что это, Давид? – спросил брат, пристально всматриваясь в мое лицо.
– А что?
– У тебя на висках появились седые волосы.
– Мама, а ты почему плачешь? Что случилось?
– Это все из-за Мари.
– Не надо, мама, оставь
– А ребенок?
– Не пропадет. Мари упорный, собранный человек, у нее хорошее образование, а плюс к тому еще и незаурядная внешность. Семья рядом, все кругом родное – и язык, и культура. Найдет себя. В том мире, если человек хочет работать, он не пропадет. Нельзя вечно скорбеть и горевать! Моя опереточная разлука – ничто по сравнению с настоящей трагедией…
Попрощавшись с дорогими могилами, с мамой и братом, внутренне опустошенный, я вылетел в Москву. На сердце было черно. Хотелось лишь одного: поскорее завершить ненавистную военную службу, которая тяготила меня не столько своей сложностью – этот момент был не столь важен, – сколько своей несвободой, тупостью, отсутствием выбора.
Глава 29
Москва готовилась встречать Первомай. На улицах уже велись подготовительные работы: сажали цветы, развешивали красные знамена, плакаты с призывами «Да здравствует…», «Слава…», «Укрепить…», «Развивать…», «Завершить…».
Первым делом зашел в кабинет Орловского – поздороваться и сообщить, что я прибыл.
– Давид, я внес предложение оставить тебя преподавателем на моей кафедре. Здесь ты быстро защитишь кандидатскую диссертацию. К тому же минимумы у тебя давно сданы, тему знаешь неплохо, практика есть.
– Спасибо, Петр Юрьевич, но я бы не хотел оставаться на военной службе, пусть даже в статусе преподавателя.
– Ты зря отказываешься. Интересная и спокойная жизнь, годам к тридцати пяти – сорока можно стать доктором военных наук, начальником кафедры, генералом с хорошей квартирой. Кстати, ты вроде в квартире не нуждаешься?
– Что вы имеете в виду?
– Я так понял, что ты переезжаешь к Фаине? У них же, как ты сказал, трехкомнатная квартира на Мичуринском?
Опять судьба сама меня ведет. Я не успеваю принимать самостоятельные решения, события торопят меня, ставят перед выбором. Фаина, безусловно, достойная девушка, правда, неспокойная и чересчур самостоятельная. Все время надо ее в чем-то убеждать, что-то доказывать, обо всем у нее есть свое мнение. Если я перееду к ней, то в определенном смысле потеряю роль лидера в нашем дуэте. А как будет жить со мной моя мама? При всей интеллигентности Фаины они бесконечно далеки друг от друга по ментальности и по бытовой культуре. С Мари такой проблемы не существовало вовсе.
Позвонил Марку.
– Давид! – обрадовался друг. – Приезжай к семи вечера. У нас сегодня торжественный ужин в честь твоего возвращения.
– Спасибо, Марк.
Вот как бывает – всего несколько дней назад я похоронил самого близкого друга, без которого не представлял жизни, а сегодня веду себя так, будто его никогда и не было. Решаю, как жить, где жить, с кем жить.
Седьмого мая, прямо перед Днем Победы, Тумаркины через Дублин улетели в Нью-Йорк. Провожать их поехали Фаина, Нина с матерью и я. У всех, кроме Марка и Нины, настроение было траурным.
– Видите, Давид! – с горечью сказал Наум Аркадьевич. – Больше тридцати лет я преподаю в университете. Сколько коллег, друзей, аспирантов – и ни один из них не пришел провожать! Испугались. Я же стал для них политически неблагонадежным. Это еще раз говорит о том, что наше решение уехать было правильным. Не хочу жить в таком обществе, с такими людьми.
– Не переживай, папа, – успокаивал его Марк. – В конце концов и эта страна перестанет быть закрытым полицейским государством. Откроются границы, власти не будут бояться выпускать своих граждан в мир, «деревянный» рубль станет конвертируемым, появится частная собственность, вырастут новые свободные люди.
– Я тоже верю, что закономерности развития экономики и политики обязательно распространятся и на нас, пусть и не скоро. Исчезнет идиотская идеология, разделяющая мир на два враждебных лагеря. Вопрос только в одном: когда?
– Давид, мы очень надеемся на тебя, – вступила Маргарита Абрамовна. – Следи за Фаиной, не дай ей сглупить.
– Спасибо за доверие. Беда только в том, что она считает себя умнее всех, в том числе и апостола Павла!
– Кто умнее – это еще надо доказать! – не осталась в долгу Фаина.
После того как самолет, в котором сидели ее родители и брат, оторвался от земли, Фаина, державшаяся до того спокойно и независимо, безутешно заплакала и сразу превратилась в маленькую беззащитную девочку. За руль машины сел я. Приехали домой, зашли в опустевшую, сразу ставшую неуютной квартиру, попили чаю и легли спать. Всю ночь Фаина проплакала, а я лежал с открытыми глазами и думал о новом повороте моей судьбы. Что бы ни случилось, я не могу оставить ее одну, обмануть ее надежды. Ведь она доверяет мне, а возможно, и в самом деле любит. Как она боролась за мою любовь! Даже хотела прилететь в далекую степь, невзирая на неприемлемые условия жизни. Прощай, Мари, моя голубоглазая девочка! В этом нет моей вины, так распорядилась судьба. Прощай, мальчик Себастьян! Я так и не сумел стать для тебя кем-то большим, чем биологический отец. Прощай, моя молодость! Ты тоже покинула меня вместе с Мари и Рафой.
Под утро Фаина забылась беспокойным сном. Жаль ее будить, но ничего не поделаешь.
– Фаина, вставай, уже поздно. Приведи себя в порядок и иди на работу. Я оставил деньги в гостиной на столе. Заезжай за мной вечером, сходим куда-нибудь. Послушай, для меня всегда оставалось загадкой, почему Марк рыжий, а ты брюнетка, при том, что вы очень похожи друг на друга?
– Прости, дорогой, что подвела тебя и в этом. Так получилось. Я знаю, что ты любишь голубоглазых и светловолосых.
– Рад, что твой боевой дух непоколебим! – улыбнулся я. – Приезжай часам к шести, когда занятия кончатся. Можем посидеть где-нибудь с Орловским и Ольгой, отметить наш первый день под одной крышей.