Шрифт:
***
Мы сидели в кафе: я, Димка и Мишка – три друга еще со времени студенчества. Нам уже было за тридцать, но что значит это пустое число, когда вокруг расцветает май, на деревьях распускаются почки, и солнце по-весеннему ярко отражается в витринах магазинов? Ровным счетом ничего.
Да, сегодня и впрямь была на удивление прекрасная погода. Мишка, счастливо жмурясь на солнце, сыто откинулся на спинку кресла и с благодушием и легкой одобрительной улыбкой стал смотреть на молодую стройную официантку, которая, разрываясь, бегала от столика к столику: был пятничный вечер – конец рабочей недели, и в выбранном нами кафе были заняты все столики. Мишка еще немного
– И охота тебе, Димка, завтра жениться? Ведь это же все! Конец нормальной жизни! Ни тебе с друзьями выпить, ни на работе задержаться, ни рвануть куда-нибудь в горы с палаткой…
Мы с Димой переглянулись и одинаково ухмыльнулись. Мишка – заядлый холостяк без малейшей мысли вообще когда-нибудь жениться, при каждой нашей встрече поднимал эту тему, в шутку убеждая Диму не делать такой опрометчивый шаг. Мишка со свойственным ему красноречием описывал все тяготы, которые теперь обрушатся на бедного Димку, и все радости, от которых он по его скудоумию отказывается. За этот месяц своим шутливым нытьем надоел не только Димке, но даже и мне – самом сдержанному из нас троих, к тому же уже семь лет как счастливо женатому.
– Вот посмотри на Толика, – Мишка махнул рукой на меня, оторвал взгляд от официантки и облокотился на столик – верный признак того, что он будет сейчас что-то с жаром доказывать. – Ведь приличный человек в университете был – играл за сборную факультета, участвовал во всех мероприятиях, не пропускал ни одной попойки! Девушки за ним табуном бегали, расписание наизусть учили, чтобы случайно встретиться глазками с нашим любимым Толиком! И что? Женился, детьми обзавелся, живот и бороду отрастил. Сидит сейчас весь из себя такой женатый и бородатый.
Димка подло заржал, а Мишка невинными детскими глазами – так, как только он мог в тридцать лет – посмотрел на меня, тщетно сдерживая улыбку.
Я только отмахнулся – подобные перебранки стали для меня уже обычным явлением, к тому же я прекрасно знал, что у Мишки и моей жены прекрасные отношения, а дети, как только он приходит к нам в гости, так и липнут к нему и счастливо прыгают рядом (а иногда и на нем) до самого его ухода.
– Ну серьезно, Димка, – настырно продолжал Мишка, – как тебе вообще эта мысль в голову пришла? Вы же со Светой давно уже вместе живете. Вот и жили бы дальше, как будто печать в паспорте что-то меняет. Или это Светка тебя подговорила? Смотри, чего ты лишаешься по своему безумию, – трагично закончил Мишка, выразительно поглядывая теперь на компанию молодых девушек, устроившихся за столиком неподалеку от нас.
– Дурак ты, Мишка, – беззлобно откликнулся Дима, вылавливая соломинкой ягодку в уже пустом стакане – Никто не подговаривал, вдвоем со Светой решили. Есть, знаешь ли, такое чувство, любовью называется. Когда и физически, и душевно, и официально хочешь быть только с одним человеком.
– Ишь ты, как заговорил… Любовь… А Любовь, Дима, разная бывает.
– Ну конечно, ты же, Мишка, у нас о любви больше всех знаешь. Ну вот и расскажи нам, какая любовь бывает.
– Ну и расскажу! – хитро улыбнулся Мишка, – я вот как раз вспомнил одну очень интересную историю о любви. Точнее, об одном из проявлений любви.
Мы снова переглянулись. Мишка как никто другой умел и любил рассказывать истории, а уж этих историй у него было – пять вагонов и несколько тележек. Что ж, вечер обещает быть интересным.
– История такая – трагичный анекдот или анекдотичная трагедия – не знаю. Когда я все это видел, странно было: вроде и смешно, из-за людской глупости, а на сердце тоскливо
Мишка заговорщически улыбнулся и начал свой рассказ.
***
Я учился в небольшом городе, в небольшой школе, в небольшом классе. До пятого класса мне нравилось учиться: я легко осваивал новые темы, без труда сдавал на отлично все контрольные и без единого сомнения давал списывать почти всем моим одноклассникам. С детства любил читать и читал не по годам взрослые книги. В конце концов эта легкость мне надоела, и я потерял всякий интерес к учебе. Только литература и, как ни странно, математика привлекали мое внимание, и на эти уроки я ходил с удовольствием – с тем удовольствием, какое только и может быть у школьника, просыпающегося каждый день в 7 утра и, сидя на кровати, с тоской осознающего что до ближайших каникул еще целый месяц, а то и полтора, до окончания школы – как пешком до Владивостока, а до конца учебного дня – несколько бесконечных часов.
У меня не было друзей среди моих одноклассников – так, приятели, знакомые, люди, с которыми, по непонятному мне велению судьбы суждено было доучиваться до 11 класса. С ними было неинтересно, а тем их разговоров (если они были, подчас же мне казалось, что их беседа вообще ограничивалась каким-то непонятным набором звуков) я попросту не понимал и поддержать не мог. Но я не был и слабым заморышем, и Женька – мой одноклассник и спортсмен, – однажды решивший, что можно без спроса взять мой дневник и обмакнуть его в унитаз, поплатился за это сломанным носам и огромным, переливающимся всеми оттенками фиолетового и сиреневого синяком под глазом. Друзей я нашел несколько позже, уже в старших классах школы, когда оную и забросил окончательно.
Класс у нас был небольшой – всего шестнадцать или семнадцать человек, точно уже не помню. Почти все мои одноклассники были из одного района города, поэтому знали друг друга с самого детского сада, и казалось, что мы за это время изучили характеры друг друга до самых глубин души и удивить нас не так-то просто. Мы думали даже, что даже через 50 лет будем знать друг о друге все. Вот оно как, прошло всего-то 15 лет, а я уже и некоторых имен не помню. Ну да бог с ними, речь не обо мне и уж тем более не о них.
Был у меня одноклассник, Вениамин, а фамилию называть не буду. Но все его звали Венечкой – и вся школа, и одноклассники, и даже иногда учителя. Так повелось с самого детского сада, а традицию эту задали его мама и бабушка. Отца у него не было, а мать была успешным предпринимателем и редкостной истеричкой и могла сначала затискать Венечку до удушения, а в следующую минуту наорать так, что на ее крик отзывались сигнализации близстоящих автомобилей, из-за того, что Венечка, сам того не заметив, чуть-чуть отошел от матери, заглядевшись на птичку или бабочку. Наверное, она очень любила Венечку, но, как я понимаю сейчас, ее слепой материнский инстинкт и расшатанная нервная система сыграли с ним злую шутку. Его бабка, будучи по натуре женщиной властной и практичной, в старости начала ворчать, бормотать про себя, называть всех вокруг дураками и ежедневно отчитывать свою дочь на заметные только ей одной промахи. Атмосфера в их просторной четырехкомнатной квартире была неспокойной, и я, однажды придя в гости к Венечке, удивился его резкому преображению: чуть только переступив порог дома и без того неуверенный и робкий мальчик сгорбился, втягивая голову в плечи, осторожно ступая босыми пятками по дорогому паркету и срывающимся полушепотом рассказывая мне какой-то анекдот.