Ныряльщица
Шрифт:
Мне кажется, что для нее это важнее, чем для меня — сила.
Важнее чем что бы то ни было, знать, что она может бросить вызов отцу, и что у нее есть союзник. Что я на ее стороне. А я уже достаточно знаю о том, как сила переливается и способен сделать так, чтобы с ней ничего не случилось. Поэтому сейчас киваю:
— Хорошо.
Глава 22
Закон и справедливость
Вирна Мэйс
Я ее не трогала.
Бабочку.
Она так
Ромина решила напомнить мне о том, что случилось?
Очень вовремя, потому что едва я успела увидеть этот кошмар, на мой тапет упал вызов-приглашение в участок политари. Поэтому сейчас я еду и держу эту банку, и очень хочу посмотреть дочери судьи Д’ерри в глаза, когда она это увидит. Ромина всерьез думала, что я оставлю это просто так?
В груди — опасное щемящее чувство, чувство родом из прошлого.
Когда мы с Лэйс были маленькими, родители играли с нами в прятки и оставляли подсказки, где их искать. Мама выкладывала стрелочки из дощечек, папа любил головоломки посложнее, сборные, вроде этой.
Здесь все предельно ясно: бабочка, утонувшая в воде.
Это предупреждение. Или угроза.
Над Ландорхорном проливной дождь, поэтому город за стеклами гусеницы размыт, утренние серые сумерки подсвечены расплывающимися огнями. На банку в моих руках изредка косятся, но я не настолько глупа, чтобы оставить ее дома. Пожалуй, в том, что Ромина (хотя скорее, ее приятели, кого бы она ни загнала на Пятнадцатый круг, чтобы сделать мне предупреждение) побывала у нас, есть свои плюсы. Теперь она знает, что моих сестер нет, и что причинить им вред они не смогут.
Не смогут заставить меня бояться.
Несмотря на то, что у меня с собой зонт, до участка я добегаю промокшая до нитки. Зонт под порывами ветра не особо спасает, а учитывая, что мне приходится держать еще и банку, результат налицо.
Буквально: мокрые волосы липнут к щекам, куртку хоть выжимай, в ботинках хлюпает. Пожалуй, сегодня я все-таки простыну, потому что уже сейчас меня начинает трясти. Что уж говорить об обратном пути.
— Нисса Мэйс. По делу Ромины Д’ерри, — сообщаю я дежурному, и он смотрит на меня как-то странно.
Уже не в первый раз удивляюсь, насколько центральный участок политари выгодно отличается от того, что на Пятнадцатом, здесь все новое и ультрасовременное. Здесь нет посторонних запахов, в холле — только ожидающие своей очереди по приему заявлений или перенаправлению, и дежурный, с которым я говорю, лишь один из десяти. Окошечки отгорожены друг от друга матовыми стеклянными перегородками.
— Проходите на четвертый этаж, нисса Мэйс, — он вручает мне электронный пропуск. — Вас ждут.
На четвертый? Раньше мы встречались в другом кабинете. Почему на четвертый?
— Четыреста пятнадцатый, — уточняет он, по-своему истолковав мою заминку. Номер четыреста пятнадцать и так высвечивается на моем пропуске, в этом нужды нет, зато теперь я понимаю, почему молодой человек так на меня смотрел.
Не на меня.
На бабочку, которая все еще плавает кверху лапками.
Иду к лифтам, где мне улыбается полноватая темнокожая женщина, подол платья облепляет
Коридор четвертого этажа встречает меня светлыми стенами, лозунгом политари «Честь и совесть. Отвага и милосердие». Буквы высечены на мраморной табличке, над именами лучших из лучших, там же изображены круги Ландорхорна в оберегающих их ладонях. Безликие двери кабинетов тоже матовые, кресла для посетителей в основном пустуют, только в самом конце коридора, уткнувшись в тапет, сидит молодой человек.
Четыреста пятнадцатый.
Касаюсь пропуском электронною замка и оказываюсь внутри просторною кабинета с круглым столом. Протоколистка, уже знакомый мне полигари с залысинами, Ромина и двое мужчин, переговаривающихся друг с другом. Один из них высокий и статный, и несмотря на то, что серебро в его волосах уже вытесняет золото, сразу понятно, кто передо мной. Отец Ромины, верховный судья Ландорхорна. Он смотрит на меня, как смотрят на пустое место — скользящим взглядом, не задерживающимся ни на секунду. Второй смотрит как на досадное недоразумение: подозреваю, что это адвокат.
— Нисса Мэйс, вы опоздали, — недовольно говорит политари.
— Платформа сломалась из-за дождя. Пришлось ждать следующую.
Ромина кривится, презрительно, но тут же мгновенно возвращает на лицо маску снисходительного расположения.
— Садитесь, — произносит политари и кивает на свободный стул.
За моей спиной открывается дверь и входит Алетта. Лицо по цвету сравнится с мрамором, на котором выбиты имена лучших политари Ландорхорна: бело-серое, следом за ней входит парень в очках, имя которого сейчас напрочь вылетает у меня из головы. Я смотрю на Алетту, но она на меня не смотрит, тенью скользит по кабинету и опускается на отодвинутый стул. Парень смотрит, но примерно как отец Ромины — насквозь, куда-то в стену, или в плотно запечатанное рулонными шторами окно, о которое колотится дождь.
— Садитесь, — с нажимом повторяет политари, глядя на меня.
Я сажусь.
Одновременно с парнем, который почему-то двигает стул слишком резко.
— Мы пригласили вас, нисса Мэйс, чтобы раз и навсегда закрыть тему досадного недоразумения, согласно которому вы обвиняете ньестру Д’ерри в том, что с вами случилось.
— Это недо…
— Не могли бы вы помолчать, нисса Мэйс? — раздражение в голосе стоящего рядом с отцом Ромины адвоката гораздо более очевидное, чем в его глазах. — Мы пригласили сюда всех свидетелей, в том числе и ниссу Алетту Грейм, которая, как вы утверждали, привела вас к ньестре Д’ерри и ее друзьям.
Алетта смотрит в стол, на сцепленные руки. Они такие же белые, как ее лицо.
— Что ж… если все в сборе, пожалуй, начнем, — политари явно не по себе.
Он постоянно смотрит на судью, а тот не смотрит ни на кого, от него веет уверенностью, силой и — нет, не холодом, холод исходил от Диггхарда К’ярда — желанием побыстрее покончить с этим «досадным недоразумением». Причем когда его взгляд мимолетно касается меня, я понимаю, что именно он подразумевает под досадным недоразумением. Точнее, кого.