Нушич

Жуков Дмитрий Анатольевич

Имен обычно никогда не менял. Сохранились в его бумагах списки мужских и отдельно женских имен, и этими списками он часто пользовался. Начиная новую вещь, он нередко советовался с близкими, какими именами ему наделить действующих лиц. «Идите крестить», — звал их Ага. Советы он часто отвергал, говоря: «Эти уже было в „Протекции“, это — в „Подозрительной личности“». Последние годы ему приходилось трудно — столько имен он использовал в своих пятидесяти пьесах! Каждое имя к тому же должно было соответствовать характеру действующего лица.

Если

работа не шла, Ага брал лежавшую на столе колоду карт и раскладывал пасьянс. Но раскладывал он его механически, продолжая обдумывать вещь. И как только в голову приходило то, что нужно, бросал карты и снова писал.

Начав действие, Ага старался уже не отрываться от письменного стола. «Чтобы не терять всей картины», — говорил он. Готовые действия читал сначала сам, а потом звал близких и изучал впечатление. Если оставался недоволен, тут же садился переписывать. И переписывал до тех пор, пока воздействие на слушателей не удовлетворяло его.

Только фельетоны свои и газетные статьи Нушич писал и, не читая, сдавал в набор. Каждую комедию он переписывал до четырех раз от руки. Писал на машинке или диктовал стенографистке только деловые письма.

Закончив комедию, Нушич приглашал друзей. «Чтецом Ага был изумительным, — вспоминал режиссер Кулунджич. — Во время чтения он поглядывал поверх очков, которые вечно спускались на кончик носа, на свою первую „публику“ и внимательно следил за всякой реакцией. Слушая, мы, естественно, держались за животы, но Ага всегда точно определял, как мы смеемся: неожиданно ли для него, от всего сердца, рефлексивно или машинально; как мы воспринимаем сатирическую фразу и как — шутку; злораден ли наш смех или он простодушен и участлив. Все нюансы реакции каждого из нас Ага как бы записывал и оценивал, чтобы затем учесть это при переработке комедии».

Критику на этих чтениях он не только признавал, требовал ее. Не любил слышать непрестанные похвалы, и про одного слушателя сказал:

— А этот мне совершенно не нравится…

— Почему, Ага?.. Такой вежливый, культурный человек… — удивилась Даринка.

— Ему все кажется хорошим, что бы я ни написал, — махнув рукой, сказал Нушич. — Не могу поверить в это!

После «вечеров чтения» Ага по заметкам исправлял произведение по нескольку раз.

Регулярно бывал на генеральных репетициях своих пьес и, уходя, говорил жене:

— Кажется, все будет хорошо.

— Почему ты так думаешь? — спрашивала она.

— Я во время репетиции наблюдал за рабочими сцены.

— И что же?

— Когда рабочие смотрят мою пьесу с интересом, то это значит, что все в порядке — публика тоже не будет зевать…

На премьерах собственных пьес Ага всегда сидел в ложе № 7, а «нушичевской ложе», и, если актеры играли хорошо, смеялся от души.

В новом доме Ага завел собаку, двух ангорских кошек, попугаев и громадную клетку с тремя десятками певчих птичек. Всех он их чистил, кормил, лечил, и ему всегда помогала Даринка, тоже большая любительница животных.

ГЛАВА

СЕДЬМАЯ

«ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ»

Казалось, чем старше становился Нушич, тем больше он работал. Работал, превозмогая подкравшиеся болезни, слабость, усталость. В 1932 году, когда его впервые свалило с ног воспаление легких, врачи в клинике обнаружили, что сердце сдало. С тех пор он каждый год примерно по месяцу лечился в санаториях. Зимы проводил на красивом острове Хваре, в живописном рыбачьем селении. Адриатический климат поддерживал в нем силы, которые он продолжал растрачивать с безудержной расточительностью.

Все свои болезни Ага переносил с завидным мужеством, подшучивая над собой и над врачами. В 1935 году его положили на операцию простаты. Врачи заверили его, что будет совсем не больно. Гита ждала в коридоре конца операции, которая и в самом деле была сделана очень быстро и хорошо.

Однако Ага, которого вынесли на носилках, был очень бледен. Подошедшей дочери он сказал:

— Наврали мне, что будет совсем не больно.

Гита удивилась.

— Но, Ага, я же стояла все время у двери, и ты даже ни разу не застонал.

— Я знал, что ты здесь… Потому и не стонал.

Планы у Аги громадные. Им задуман по меньшей мере десяток комедий. И не только задуман. Готовы сюжеты, набросаны отдельные сцены. Одну из них он успешно заканчивает, читает семье и друзьям в своем новом доме. И все в один голос уверяют, что это лучшая из его комедий. Название у нее короткое — «Д-р». В некоторых советских театрах она шла еще и под названием «Доктор философии».

И право же, Ага превзошел в ней самого себя. Это и сатира, и комедия нравов, и комедия положений, и комедия характеров в едином слитке.

У главного действующего лица Животы Цвийовича есть все, что его душе угодно. Он торговал, спекулировал, «потом война, поставки, то да сё — разбогател», стал миллионером. Однако времена меняются, в обществе начинает цениться ученость, и, скорее, даже не ученость, а ученые титулы. Например, как великолепно звучит «доктор» перед именем, как внушительна подпись под деловым письмом «д-р Цвийович». Но Живота уже в возрасте, значит, стать «доктором» надлежит его сыну-лоботрясу Милораду. Ну, хотя бы доктором философии.

«Куда теперь сунешься без диплома? Не потому, что философия чего-нибудь стоит, я за нее копейки не дам: умный человек не станет тратить деньги на пустые звуки… Мало ли нынче докторов — по музыке, по финансам… Толку-то от них никакого. Зато степень у них есть, а этого уже достаточно…»

Но дело это почти безнадежное — еще в школе перетаскивать Милорада из класса в класс стоило больших денег. И тогда Живота подряжает Велемира, школьного товарища своего сына, имеющего склонность к метафизике, и отправляет его в Швейцарию с заданием окончить там университет и привезти докторский диплом на имя Милорада Цвийовича. А сына на это время выпроваживает «проветриться» за границу.