Нурсолтан
Шрифт:
Солтан говорил, не глядя в глаза своей жене, и она чувствовала, что он испытывает неловкость оттого, что вынужден обратиться к ней с такой просьбой. И в то же время что-то необычное в голосе мужа, когда он говорил о женщине, которую желал назвать четвёртой женой, заставило Кёнсолтан отнестись к этой просьбе с особым вниманием. Она на мгновение задумалась,
– Мой господин, в конце коридора есть очень большая и удобная комната. В ней никто не живёт, потому что она находится в отдалении от других покоев. Если вы прикажете прислать мастеров, то комнату вполне можно привести в порядок к приезду новой госпожи. А я поищу, чем можно будет обставить и украсить эти покои. Не беспокойтесь, мы справимся!
Солтан улыбнулся, вглядываясь в озарённое особым светом лицо Кёнсолтан:
– Ты очень помогла мне, дорогая.
И Менгли взял в свои ладони руки старшей жены и вдруг прижал их к губам. Кёнсолтан застеснялась, вспомнив, в каком состоянии её руки, но господин, казалось, не замечал этого, покрывая загрубевшие пальцы тихими поцелуями.
– Благодарю тебя, моя жена! Наша дорогая валиде не могла подыскать мне супруги лучше, чем ты. Она никогда не ошибалась, и я рад тому, что у меня есть ты!..
Кёнсолтан уложила заснувшую девочку и поднесла пальцы к свету свечей. Какие ужасные, с потрескавшейся, грубой кожей руки! А он целовал их, и ей это не снилось, как кричала об этом Михипир. Он целовал не её нежные белые ладони, а руки Кёнсолтан, и она знала, за что он благодарил её, и была счастлива осознанием этого.
Глава 11
Беклярибек мангытов Тимер постарел. Его некогда могучее здоровье сразила старческая немощь. Речь стала неспешной, еле слышной. То была речь старика, к словам которого мало прислушиваются горячие джигиты. Тимер-бек передвигался по своему стойбищу, поддерживаемый под руки почтительными сыновьями, теми, кто ожидал от
– Аллах свидетель, – говорил Тимер-бек, отирая слезившиеся глаза, – если при жизни моей Шагибек взял всё, чем владел я долгие годы, то где же мои младшие сыны? Где их нукеры и степные джигиты, для которых справедливое дело превыше жирного куска, поданного на пиру моим жестоким наследником?
Младшие сыновья, заслышав слова старого отца, вскидывали головы. Многие из них собирались открыто выступить против Шагибека, но наследник был подобен молниеносной кобре. В юртах мурз ещё только рождались заговоры, а Шагибек уже бросал своих нукеров на бунтовщиков. Родная кровь лилась ручьями…
Хусаин отдалился от главного стойбища отца. Жил в юрте табунщика Журмэя, укрываясь в дальнем степном углу обширного улуса отца. Сюда тайком прибывали джигиты, желавшие встать под знамёна борьбы с Шагибеком. Но силы были неравны, и молодой мурза всё чаще задумывался о том, чтобы покинуть улус отца.
Этим вечером задумавшийся Хусаин сидел у костра, разложенного старым табунщиком. Палкой ворошил угли, вспыхивающие красными искрами, подобными глазу змеи. Нукеры тянули долгую, неторопливую, как степная дорога, песню. Кто-то, обхватив обеими руками колена, задумчиво взирал на завораживающую пляску огня. Кто-то занял руки попутным делом: точил кинжал или строгал стрелу. В степи одиноко заржала лошадь. Привязанные у коновязи жеребцы заволновались, отозвались на одинокий призыв. Хусаин настороженно вскинул голову. Джигиты сжали рукояти кинжалов и сабель. Двое привстали, чутко прислушиваясь к сгущавшейся тьме, отошли от костра. Вернулись вскоре, ведя под уздцы каурую лошадку. На ней восседал юноша в лисьем малахае. Один из нукеров вскрикнул радостно:
Конец ознакомительного фрагмента.