Шрифт:
Annotation
Аннотация отсутствует
ПРЕЛЮДИЯ
От автора
Вот сразу – выкамаривание, как любила когда-то говорить моя покойная мама, светлая ей память.
Почему –
Потому что прелюдия – от латинского praeludere, где ргае – «перед», a ludere – «играть», то есть «то, что перед игрой». Любое литературное произведение – игра, значит, то, что предваряет эту игру, – прелюдия. Все легко и просто.
Хотя по-настоящему это предварение следовало бы назвать «эпилюдией», потому что пишется оно годы спустя после «игры».
Годы спустя…
Все правильно: этот роман я написал довольно давно…
Стоп. Почему «роман»? Если считать, как полагают иные литературоведы, что роман – это произведение, в котором больше двух сюжетных линий, то действительно – роман.
Если сравнивать, допустим, с «Войной и миром», то – не более чем огрызок.
А если не считать, не полагаться и не сравнивать, то – исповедь…
Итак, эту исповедь я написал довольно давно. И с момента выхода в свет (где он, тот свет? и где он, тот тираж?) не перечитывал. Честное слово. А несколько месяцев назад – перечитал.
И остался доволен. Может быть, даже обрадовался. А если скромнее – удовлетворился прочитанным. Потому что НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ!
Не изменились персонажи этого произведения. Не очень-то изменился мир. Вовсе не изменились мотивы и повадки людей. Но главное – не изменился я, автор.
Если бы сейчас я взялся писать нечто подобное – написал бы то же и так же.
Именно: то же и так же.
Неизменность и неизменяемость чего-то стоят, правда? Нет, конечно, кое-какие реалии – по сути, пустяки – стали иными.
Изменились деньги. Не сами деньги, разумеется, а их соизмеримость. Тогда – а действие романа относится к 1996 году – доллар стоил пять тысяч рублей. Читая «ткань» сейчас («текст», если перевести с латыни, – «сотканное», не более того), это, конечно, надо иметь в виду.
Немного изменилась лексика. Тоже ничего особенного. Язык – живое существо, он все время в движении, хотим мы этого или нет.
Сейчас мало кто скажет «иномарка», а тогда это было ходовое слово.
Сейчас никто не скажет «коммерческий киоск», а тогда киоски с разнообразным содержимым только так и назывались.
Сейчас «шестерка» – нечто смехотворное, а тогда она была нормальной машиной.
Сейчас говорят «папки», имея в виду организацию документов в компьютере, тогда те же папки именовались «директориями».
Тогда двухгигабайтный винчестер считался о-го-го каким вместительным, сейчас двухтерабайтным хардом никого не удивишь.
Тогда уважительно говорили: «си-ди-ромы»,
Тогда на улице звонили из телефонов-автоматов, опуская в щель жетоны, а сейчас эти автоматы уже не сыщешь, да и кому они нужны, уличные телефоны, если у всех мобильники.
Ну и что?
Суть-то не меняется. Да она и не изменилась…
Перечитав роман несколько месяцев назад, я понял, что ничего исправлять не надо. Ну разве что некоторые вещи можно восстановить.
Например, главы поначалу назывались «мигами», а в итоге получились вовсе без наименований, сохранилась лишь безликая нумерация. Почему «миги»? Да потому что жизнь наша из мигов и состоит. Даже если событие сколько-то длится – час, день, неделю, год, – все равно по прошествии времени остается миг. Миг счастья. Миг горя. Миг полноты бытия. Миг пучины смерти... Да, в общем-то, сама жизнь – тоже миг (и, чтобы осознать это, вовсе не обязательно вспоминать слова Леонида Дербенева).
Словом, теперь главы снова стали «мигами». Вернулись на свои места некоторые «выпавшие» фрагменты. А в остальном – всё как прежде…
От Сергея Андреенко
Я – выжил…
От Синицкого
На правах рассказчика хочу предупредить: автор очень любит играть в слова и играть словами. Может быть, иногда даже заигрывается. Тут каждый с легкостью бросит камень в мой собственный огород: я от него этим заразился и тоже балуюсь словесными шалостями. А на самом деле ничего удивительного: homo ludens – он homo ludens и есть, то бишь «человек играющий», и прежде всего – «играющий словами».
Почему-то автор особенно любит слова «миг» и «мгновение» (кстати, однокоренные) и еще – прилагательные «карандашный» и «грифельный». Объяснить это я не могу.
А вообще, все, что написано в романе, – правда.
Такого небесного цвета я не видел никогда в жизни.
Только читал о нем, но воспринимал как поэтическую метафору «...золотого, как небо, аи». Между тем аи я никогда не пил и на свет не рассматривал, а вот золотое небо увидел.
Что это было? Не знаю. Сумасбродная атмосферная выходка, редкий каприз белых ночей при полном спокойствии моря, фантазия волновых эффектов.
Весь небосклон передо мной стал золотым – того поразительного оттенка, который можно видеть только на картинах старых мастеров, например Альтдорфера. Чистый золотой тон, без переходов и примесей, ни единого облачка, и уставшее от восхода солнце, зависшее плавкой полной луной над очарованной ртутью Финского залива.
А внизу – я: тошный человек с тусклыми глазами, сникший от пустых блужданий по Васильевскому острову и чудом оказавшийся в нужную судьбе секунду в нужной природе точке – на парапете набережной позади гостиницы «Прибалтийская».