Нуар
Шрифт:
– Что значит, «из разведки»?! Устав еще никто не отменял. Прапорщик, встать! Приказываю: встать!..
– Отвали, мужик, – предлагаю я роже, но, кажется, недостаточно убедительно. Сквозь серую стену проламывается весь полковник целиком – брюхом вперед, в расстегнутом кителе, с опасной бритвой в руке.
Ого!
– Под арест пойдете! Распустились тут, молокососы! Поручик, зовите караул!..
Если бы не бритва…
– Под трибунал! Под…
Обрезало! Я поднял повыше руку с «браунингом», подождал, пока захлопнется
– Бритву бросил, pidor gnojnyj! На счет три, понял? Иначе пристрелю na huj. Раз… Два…
Бритва бесшумно утонула в грязи. Я проследил ее полет, улыбнулся.
– А теперь – мордой вниз, говнюк. Падай, я сказал!..
– Родя! Родя, что ты творишь? Родион, перестань! – донеслось откуда-то сбоку, но лишь мотнул головой. Потом, сначала уложу этого борова. Или пристрелю. Почему бы и нет, все равно толку от этих штабных…
Падать высокоблагородие не решилось – укладывалось медленно, основательно, сопя, кряхтя и покашливая. Вспененную рожу все-таки старалось держать повыше. Я наклонился, ткнул стволом в багровый затылок.
– Носом! Носом, сука!
Плюх! Вот и хорошо. Как говорится, начинаем утренние процедуры.
– Так и лежи, понял? Двинешься – грязь жрать заставлю, а потом яйца отстрелю. Замри – и бойся!..
Спрятал пистолет, примерился, куда лучше двинуть сапогом для пущей убедительности…
– Достаточно, прапорщик!
Голос по-прежнему сбоку, от крыльца. Миша? Нет, не Миша.
Корнилов Лавр Георгиевич.
В той, иной, жизни, читая мемуары и разглядывая немногие уцелевшие фотографии Ледяного похода, я никак не мог взять в толк, отчего главнокомандующий все эти недели упорно не расставался с тулупом и меховой шапкой. До апреля рукой подать, солнце, как на пасху, а он все такой же, зимний. Имидж сохраняет? Или при шинели его знаменитая плеть будет смотреться не столь убедительно?
– Объяснитесь, Гравицкий.
Лицо темное, глаза потухшие, пустые. И голос тихий, с трех шагов не расслышишь. Но это только видимость. Лавр Георгиевич и гаркнуть может, и плетью перетянуть. И пристрелить на месте, если нужда будет. Сейчас как раз подходящий случай.
Только вот оправдываться не хочется. Ну, совершенно.
– Лавр Георгиевич, не нравится мне, когда всякие Чикатиллы… Мацапуры с опасной бритвой к горлу подбираются. Поступил соответственно обстановке. А если полковник позволил себя в грязь уложить, то он не офицер, а говно.
– Не ругайтесь, прапорщик. Некрасиво.
Помолчал, пожевал губами, затем, дернув головой, ударил тяжелым голосом:
– В Екатеринодаре – что?
– Красные, ваше высокопревосходительство! – гаркнул я, даже не дослушав. – Жрут, пьют и беспорядки нарушают!..
Секретность, ага. Тайная миссия в большевистский тыл, о которой и знали-то всего четверо. Интересно, сколько человек нас уже слышало? Так и просрали белое дело.
Кажется, он и сам понял. Дрогнул
– Идемте!
Уже закрывая дверь, обернулся, поискал глазами.
– Это вы, Столетов? Поручик, распорядитесь, чтобы говно подняли и отмыли у колодца. Подштанники с мундиром пусть сам стирает.
Мишино «Слушаюсь, вашство!» я услыхал уже в сенях. С резким стуком захлопнулась дверь. Лавр Георгиевич толкнул меня в грудь, прямо к ближайшей стене, надвинулся, выставив вперед острую бородку:
– Пойдете под трибунал, прапорщик. Лично прослежу.
Помолчал, взглянул исподлобья.
– После взятия Екатеринодара… Сейчас каждый офицер в строю дорог, даже такой, как вы… Что в городе, ну?
Я оглянулся. В сенях пусто, чужих ушей нет. Это очень хорошо, другое плохо.
– Лавр Георгиевич! Я получил приказ лично от генерала Алексеева в присутствии генерала Романовского. Им мне и докладывать. Субординацию не я придумал, не обижайтесь.
На скуластом загорелом лице страшным огнем вспыхнули темные глаза. Попятился бы, да некуда, лопатки и так в стену уперлись.
– Обижаться?! Я вам что, Гравицкий, ин-сти-тут-ка? Да я вас…
Его рука метнулась к поясу, не то к плети, не то к кобуре. Замерла.
Опустилась.
Взгляд потух, неохотно шевельнулись губы.
– Все верно, прапорщик, хвалю. Однако Михаил Васильевич захворал, вечером ему совсем худо было. Он поручил мне побеседовать с вами. Могу дать слово.
– Уже дали, ваше высокопревосходительство.
Черт бы побрал этих вождей с вечной грызней! Иваны Ивановичи, Иваны Никифоровичи!.. Одно хорошо – Корнилов лгать не будет, не тот он человек. Значит, можно.
– Лавр Георгиевич! Комендант города Федор Золотарев согласен впустить в Екатеринодар наши войска. Хочет три миллиона, миллион – сразу, последний срок послезавтра.
Я немного подождал, ожидая вопросов. Не дождался. Короткая бородка нетерпеливо дернулась.
– Продолжайте!
– Золотарев – бандит, главарь шайки «Степные волки». С красным главкомом Автономовым и Сорокиным, его заместителем, на ножах, между их людьми уже были перестрелки. Хочет уйти побыстрее, потому и торопит. Обманывать ему не с руки, за сам факт переговоров его шлепнут, не раздумывая. Но чтобы успеть, надо посылать деньги прямо сегодня.
– Так…
Корнилов сорвал с головы папаху, вытер вспотевший лоб. Фуражку ему, что ли, подарить?
– Это все, Гравицкий?
Большего, кажется, не дождусь. Решать будут без меня, я всего лишь тайный гонец.
Ночной Меркурий.
– Не всё, ваше высокопревосходительство…
Продолжать совершенно не хотелось. Ни в одной из читанных мною книг ничего подобного не было. Значит, ложь? Но ложь тоже оставляет след, промолчать же я не имею права. Вдруг «здесь» это правда?
– Один из наших генералов ведет тайные переговоры с главкомом Автономовым.