Новый Мир. № 3, 2000

Журнал Новый Мир

II

Время третьей стражи, откровенных слов. Ночь — темнее сажи и черновиков. Жизнь пощады ищет, ропщет не дыша, как на пепелище женская душа. В это время слышен под горой ручей и тростник, а выше крик грачей…

III

Грачиный остров навсегда покинут — гибнет на глазах испепеленная

звезда в переплетенных проводах. Песчаный берег сиротлив, за штабелями горбылей худая лодка среди ив, чужая колыбель. Закат над выбитым окном, как полоумный керогаз, еще, наверно, во втором тысячелетии — погас… Молчи! Я вижу отчий дом, и колыбель перед крыльцом, и сгусток света над гнездом, и мать с отцом!

IV

Берег, даль и деревья хмурые крепко связаны арматурою разветвленных кривых стволов — узнаю незабвенный кров! Узнаю вас, причалы людные, луны медленные приблудные, плащ-болонья в траве сырой, две орешни над головой. …Пролетело сто лет, два месяца. Сад разросся, кора в смоле. И зарубки, как в небо лестница, еще держатся на стволе. Еще держатся дни прекрасные паутинками на стекле, и змеиное керогазное пламя синее на столе… Гаснут бакены вдоль излучины, пришвартует луной к земле лодку с выщербленной уключиной при ушедшем в песок весле. Кран следит, как течет созвездие, одинок в предрассветной мгле, словно в прошлом тысячелетии черный грач — об одном крыле.

V

В стаю сбивались наутро, в небо вонзались, как скобы. Вдоль побережия смутно перья их брезжили, будто сброшены старые робы. Это грачиная стая, не отставая, с нами прощалась, держалась в воздухе, смешанном с дымом. Это потом продолжалось в сердце, как боль или жалость или тоска по любимым.

VI

На рассвете брошенная в пламя рукопись сроднится с голосами птиц, листвой, дымами; наших встреч последняя страница вспыхнет, как береста, в воздухе холодном растворится, все ж наутро стаей обернется! А чуть позже перья на поляне снегом занесет… И оборвется крик грачей над пристанью в тумане.

1998.

* * *

«Как ветла расшумелась!» — Суровы посвист ветра и гул проводов, и гремит на мосту маневровый, словно кто задвигает засов. День

грядущий бессмертною кроной погружается в небо Москвы, чей сюжет крестовиной оконной поделен на четыре главы. В первых трех, дорогих бесконечно, соловьи поселились давно. А четвертой нам знать не дано. Чтобы свет не слепил, ты навечно затворила окно!

* * *

Чайка парит, останемся здесь, похоже, на берегу, где осенью в полумгле листья причалят к лодке — какое ложе! — одновременно в море и на земле. Веки смежив, останемся под орешней, пусть впереди, как огненная стезя, фосфоресцирует побережье, дальше идти нельзя. Здесь наша родина и темница, гул нарастающий и ночлег, и ослепительная зарница — одновременно птица и человек!

Викторов Борис Михайлович родился в 1947 году в Уфе, жил в Сибири и Молдавии, последние двадцать лет живет в Москве. Автор нескольких поэтических книг, вышедших в Молдавии и Москве. Печатался в журналах «Дружба народов», «Юность», «Арион», «Континент», альманахах поэзии и др.

Марина Палей

Lond Distance, или Славянский акцент

Сценарные имитации

Фильм третий

LONG DISTANCE

(с русскими субтитрами)

CAST:

Телефон.

Женщина с телефоном.

Женщина с любовником, или Она.

Любовник женщины с любовником, или Он.

Иммигрант монголоидного типа (Shkhinozean).

Сцена 1

Сначала экран кажется полностью темным. Но вот отдаленные звонки телефона обостряют наше зрение. После двух или трех сигналов, в левом верхнем углу экрана мы начинаем различать горящую букву «L». Звонок… Звонок… Неожиданно близко слышится громкое бормотанье: «Хага!.. Шамга ту… киржа рош!..»

Включение слабого света (настольной лампы). Она освещает экзотического иноплеменника: дряблость кожи, тщедушность марсианина, человечья нечистоплотность конских волос. Вынырнув из постели на полу и подпрыгивая на одной ноге, он судорожно натягивает джинсы. Это Shkhinozean. Звонки продолжаются.

Shkhinozean. Хага! Шамга ту киржа рош! Аржанат тхажда яктасу! Мал-сумал! мал-сумал гун йомаш рош!

Шхинозиец. Дьявол! Даже ночью отдыха нет! Это место проклято! Ни в чем! ни в чем удачи мне нет!

Он подскакивает к букве «L» (это освещенная извне половина дверного контура), — поворачивает ключ…

Сцена 2

Close up: женщина с телефоном. В одной руке трубка, в другой — Paradisian Bird (Райская Птица). В доли секунды мы успеваем отметить: странный цветок изыскан и закономерен на фоне профиля женщины, — она держит его за длинную ножку с маленьким золотым веером на конце.

Женщина с телефоном. Але? але? (Взрыв счастья.) Ой, привет!! Ты где?! где?!. (Медленно вешает трубку.)

Телефон висит на стене коридора — длинного, давно обшарпанного, но так и не обжитого. Один конец этой кишки упирается в дверь с цифрой «3» и смотровым глазком (это, видимо, гостиничный или общежитский номер), другой — в окно, зарешеченное жалюзи. За окном ночь. В стене, напротив телефона, два проема. У стены с телефоном, строго под ним, приткнулся инвентарно-канцелярского вида тощий железный столик. Рядом торчит стул. Возле окна, поставленное на пол, тусклеет массивное, седое от пыли зеркало. Возле него, попирая тригонометрию и здравый смысл, лежит снятая с петель, перевернутая дверь. Прислоненная к стене длинным торцом, она дополнительно крепится к ней паутиной.