Новый мир. № 1, 2004

Журнал Новый Мир

* * *

Луч фонаря в пустыне снежной могилу роет сам себе, и лампочка во тьме кромешной едва мерцает на столбе. Порывом ветра между делом ее задует, как свечу. Всем существом — душой и телом — я холод смертный ощучу.

* * *

Ежегодно — ясным днем в проруби крещенской вижу, как звезда, горя огнем, с неба валится на крышу. Как рождается дитя у Пречистой Девы в муках, ясно

вижу я, хотя очень в точных слаб науках. Но не скоро в телескоп разглядит астроном то, что вижу я, в сугроб падая со стоном.

* * *

Загребущие лопаты, что у дворников в руках, — так грохочут только латы, разлетаясь в пух и прах. Часто после снегопада раздается грохот вдруг. Деревянная лопата издает железный звук.

* * *

Словно струйки дождевые, реки снежные текут, и друг дружку, как слепые, мы ощупываем тут. Чтобы сразу было ясно, кто стоит перед тобой, — с дорогим дружком напрасно не затеять мордобой. Иногда глаза и уши, широко раскрытый рот выдает родные души. Медный крест — честной народ.

* * *

Что духовые вверх берут, понять не слишком сложно. Они, казалось бы, не врут, но на душе тревожно. Солдаты ли чеканят шаг, топочут по брусчатке — победно марширует враг, нас одолевший в схватке? Я слышу барабанный бой. Труба зовет во мраке. И новобранцев за собой ведут на смерть рубаки.

* * *

Любое объяснение приемлемо, Бог весть, что полное забвение на самом деле есть? Могила безымянная. В дни свадеб ребятня толчется полупьяная у Вечного огня.

* * *

Параллельно существую, чтоб не сосуществовать — не ходить в одну пивную, не делить одну кровать. Пуп земли во тьме кромешной отыскав с большим трудом, я готов в пустыне снежной для себя построить дом. Много меньше, чем другая, нагоняет на меня страха крепость ледяная, та, что строит ребятня.

* * *

Кустарь-одиночка, кому по плечу на свете любая работа, из тех, что печурку сложить Ильичу при случае сможет в два счета. Смотрю, как работает он, и ловлю себя я на мысли порочной — завидуя мастеру, я не люблю в поэзии рифмы неточной. Всегда обращаю вниманье на цвет, но прежде всего замечаю, что тонкий рисунок похож напросвет на жиденький куст молочая.

* * *

Фигурки

рыбаков на льду водоканала. Напротив пристани баржа на якорь встала. Вдали на берегу высоком — новостройка. Она по склону вверх карабкается бойко. Не человеческой чтоб обладать вершиной — мир здешний держится лишь силой лошадиной.

* * *

Детишки шепчутся во тьме. Ворочаются с боку на бок. Порой сопутствует зиме холодноватый запах яблок. Когда доносится до нас их дух медвяный из подполья, вдруг слезы сыплются из глаз, как в час веселого застолья. Казалось — жизнь не удалась. Но разве дружеская шутка не может, Бога не боясь, легко лишить тебя рассудка?

* * *

С черным ранцем за плечами гимназист бредет чуть свет. Чтобы нам не спать ночами, это — повод или нет? Для меня — в какой-то мере. Для иного — верный путь: крепко запертые двери в мир запретный распахнуть. Гимназист бредет куда-то с черным ранцем за спиной. И кружит в лучах заката в небе черного квадрата черный ворон надо мной.

Эрих Соловьев

Переосмысление талиона

Соловьев Эрих Юрьевич — историк философии. Родился в 1934 году, окончил философский факультет МГУ; доктор философских наук. Автор книг «Экзистенциализм и научное познание» (1966), «Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время» (1984), «Прошлое толкует нас» (1990), «И. Кант: взаимодополнительность морали и права» (1993). В «Новом мире» впервые выступил в 1969 году со статьей о творчестве Хемингуэя.

Статья первая

Возможно, самое жуткое, что есть в современной России, — это ее «места заключения», пенитенциарное царство, заселенное почти миллионом человеческих существ. Журналистика, которой в конце 80-х впервые позволили заглянуть за колючую проволоку, ныне окаменела в усталом отчаянном сострадании.

Суды присяжных (пока что пробные, «опытные») отказываются выносить обвинительные приговоры, влекущие за собой сколько-нибудь длительное лишение свободы. Присяжные понимают, что даже двух-трехлетнее пребывание в нынешних тюрьмах и колониях сплошь и рядом означает либо скорую смерть (от туберкулеза, тифа, СПИДа, хронической дистрофии и «неожиданных внутренних кровоизлияний»), либо пожизненное вовлечение в мир неисправимой преступности, стянутой, как к властному центру, к преступности организованной.

Оторопь перед Зоной (и перед легко доказуемой невозможностью ее оздоровления в предвидимом будущем) гонит активистов судебной реформы к проектам сострадательно-снисходительного правосудия.

Многое, что при этом предлагается, заслуживает безусловной поддержки.

Верно, что существуют целые категории преступлений, которые по разуму и совести должны караться вовсе не лишением свободы, а, скажем, денежным штрафом, или выдачей под залог («на поруки»), или условным (то есть до следующего правонарушения отлагаемым) приговором. Верно, что нам необходима более широкая практика избирательных, индивидуализированных амнистий. Сто раз верно, что режим следственного изолятора должен качественно отличаться от тюремного режима и что всего лишь подозреваемый не может содержаться в одних камерах с уже осужденными.

И все-таки, не опускаясь до полного пренебрежения к идее правозаконности, невозможно ратовать за правосудие, которое действовало бы с постоянной оглядкой на негодность существующей системы исполнения наказаний и каждый раз примеривало свои решения к этой негодности. Соответственно нельзя не видеть, что корень проблемы не в том, как оградить хотя бы некоторых правонарушителей от нынешнего пенитенциарного ада, а в том, как избавить от адского варварства всех, кто все-таки попадает в Зону. Как ни горька реальность, мы не вправе терять интереса к вопросу об образце, эталоне «мест заключения», который от начала был ключевым для ответственной пенологии (теории наказания).