Новый мир. № 1, 2003
Шрифт:
Неожиданно в книге открывается проза поэта, которую переплываешь, как чудесное тихое озеро воспоминаний. Этот совершенно отличный от стихов текст словно принадлежит перу другого автора. Воспоминания эти прописаны тонко и светло, они легки, оптимистичны и настолько улыбчивы, что создают ощущение сна и полета. Болезненные точки детства, какие бывают часто, здесь не болят, не «комплексуют», хотя их предостаточно. Особенно перехватывает дыхание новогодний эпизод, когда на маленькой Тане Бек вспыхнула от бенгальской искры ее Снегурочкина одежда (по счастью, все окончилось благополучно): «Утром, 1 января, о, блаженство: я гуляю по двору с папой, обе руки перевязаны, гордая-прегордая, горе-Снегурочка, раненная как на войне, в центре внимания… Елка удалась!»
Не
Она пытается прорваться к какому-то чистому, лишенному надсады и муки бытию, но ее воинственная, гордынная, как она пишет о себе, натура вибрирует и постоянно ввергает то в конфликты, то в горькие раздумья. Порою ее завихривает и ведет некая безумная антилогика, а может, та самая злая звезда, иначе просто нельзя понять, откуда столь саморазрушительная дерзость.
Океана посередине, Хочешь гибели — озоруй! Уплыву от тебя на льдине В направлении теплых струй.Не слышится ли в этом что-то давно знакомое, родное, лермонтовское: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой»? (И не здесь ли, кстати, ответ на вопрос Е. Рейна: «Откуда она пришла, явилась поэзия Татьяны Бек?»)
Подчас поэтесса сама себя загоняет в тупик, чтобы затем, вновь и вновь за счет внутренних (лирических) резервов, искать позитивный алгоритм для выхода из него. Возможно, им могла бы стать вера в Бога, чье имя столь часто она произносит в сборнике. Но все ли «в порядке» у нее с этой верой? Поэтесса слишком умна и интеллектуальна, слишком «гуманистична». В этом плане очень показательны ее стихи, связанные с псалмами. Доверяет ли она псалму?
Я псалмы прополощу в подкорке…Для человека религиозного псалом — великая утешительная благодатная молитва, на которую верующий глубоко полагается. Глагол «прополощу» по отношению к псалмам кажется слегка, что ли, «некорректным». (Он скорее подходит к «подкорке»: прополоскать псалмом подкорку.) Но в этом же стихотворении — пронзительное:
Я пою псалмы, околевая На исходе ужаса и дня, —говорит о сильном интуитивном уповании на спасение через псалом, через молитву.
Ее стихи — это астральные автопортреты, она рассматривает свое эго со всех сторон, на изменчивом фоне бесконечной череды взлетов и неудач. Вряд ли это можно назвать нарциссизмом, поскольку чаще всего она себе в них далеко не нравится. Но — уже сказано — она живописует не только себя, отнюдь! В книге целая галерея стихов-портретов, написанных с пронзительной любовью, с какой-то цветаевской жертвенностью и без размытостей. Словно действительно есть такое амплуа — поэт-портретист. И это еще одна грань таланта Бек.
Ты,По сравнению с предыдущей книгой «Облака сквозь деревья» стихи сборника «Узор из трещин» выводят автора в некий новый план духовного творчества — более светлый.
Сколько можно канючить и жить на проценты от боли? Я сама на себя выливаю ушат новизны. Мне сейчас хорошо, как бывало прогульщицей в школе: На газоне лежать, и курить, и рассказывать сны… У меня сарафан, у меня босоножки без пяток И могучая странность — выпаривать счастье из бед. …Да. Была горемыкой. Но если рассмотрим остаток — Он блажной, драгоценный и даже прозрачный на свет.Татьяна Бек демонстрирует своим творчеством, насколько она доблестна как человек и поэт и насколько все же неуверенна как духовное существо. Но как бы то ни было, ее книги говорят о кресте невидимом, который она несет. Этот крест — ее характер, ее натура, сильная, противоречивая и кризисно щедрая.
Разумеется, у поэзии несколько иная задача, чем у религии, у лирики — свои возможности преодоления хаоса, ибо она — магия, она часть интуиции; но она и пророчество, и красота во всех своих проявлениях. Как здесь не упомянуть стихотворение Тани Бек о ее (персональном) Пегасе, которое не есть ее игра или выдумка, а оживление мифа, уходящего корнями во времена иных богов и чудес, в прародину всех поэтов. И не диво ли! Пегас трудится, спасает — выносит!
Дабы пустошь музыку исторгла (Зелень — изумление — роса!) — Я Пегаса вытурю из стойла На простор, на холод, в небеса — Над страницей белой, как горячка, Над поденкой с часу до пяти, Над двором, где каждая подачка Требует: «Натурой доплати», Над урбанистической конюшней, Купленной и сгубленной насквозь, — Мой конек, мордатый и ненужный, Воспари, надеясь на авось, То есть на крылатую повадку И на хвост, которым гонят мух… — Ну, лети! — …А я свою тетрадку Подставляю, затаивши дух.Такие радующие стихи узнаешь по совершенно иной музыкальной логике, по отсутствию агрессивной сиюминутности, по теплому наплыву гармонии, когда и печаль, и надежда слиты воедино и напитаны той субстанцией выстраданности, тем (по словам Давида Самойлова) эликсиром, «который душа». Когда вокруг стихотворения, при всей его трагичности, возникает мягкая незримая аура Света.
О, год проклятый — навет, и змеиный след, И окрик барский, и жатва чужого хлеба… И даже кошка, роднее которой нет, Под Новый год ушла без меня на небо. Сквозь крест оконный — портовых огней игра: Моя пушистая азбуку неба учит… — Скажи: куда мне? Скажи, что уже пора. — …Молчит, и плачет, и, всхлипывая, мяучит.