Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Жена. Перепишет, перепишет... (Подозрительно оглядывает его, потом проверяет содержимое склянки.) Сколько лет, как Пушкин сбежал, а ты все не угомонишься.
Малиновский. И какая же муха его тогда укусила?
Жена. Обыкновенная. Слыхала я недавно от супруги Петра Вяземского историю. Вот как дело было.
Малиновский. Как, матушка?
Жена. А так, что накануне свадьбы в Москву приехала жена Пушкина...
Малиновский. Какая жена? Разве Пушкин был тогда женат?
Жена. Первая жена Пушкина, цыганка. Он венчался с ней по молодости, когда куковал в Кишиневе. А потом бросил, уехал в Петербург и забыл. Только она его не забыла. И привезла с собой пушкинских детишек мал мала меньше. Что было делать Пушкину?
Малиновский. Бежать!
Жена. Вот он и побежал.
Малиновский (задумчиво). Все так, так… Но должны быть иные причины! Не таков Пушкин, чтобы от бабы в бега удариться.
Жена. Заставить бы тебя, старого дурня, сплясать русскую. Да жалко. Держи!
Малиновский. Что это? Письмо? От кого?
Жена. Потому и молчала.
Малиновский. Ну, ступай. Согрей чаю. Оставь меня. Ступай.
Жена уходит, Малиновский возбужденно вскрывает конверт, встает, читает письмо. Чем дальше он читает, тем больше становится похожим на Пушкина. Собственно, Малинов-
ский в этой сцене и есть Пушкин.
“Здравствуйте, любезный дяденька Алексей Федорович. Надеюсь, письмо мое застанет и вас, и супругу вашу в добром здравии и хорошем настроении. Как часто вспоминал я ваш дом! „То ли дело быть на месте, по Мясницкой разъезжать, о деревне, о невесте на досуге помышлять”. Что там! Столько лет прошло. До вас, верно, доходили бог весть какие слухи обо мне. На то они и слухи, чтобы бежать впереди нас. Первое время я и в самом деле жил в Париже. Свел знакомство с тамошними писателями. Виктор Гюго промеж них первый поэт, но я ближе сошелся с тезкой моим Александром Дюма. Он думает писать „Трех мушкетеров”. Роман обещает быть чудо каким хорошим. Обязательно читайте его, как выйдет из печати! Дюма по материнской линии совершенный арап, как и я. Мы даже решились на экспедицию в эфиопские страны с целью обнаружения родственных связей. Но все как-то не собрались. Дюма истинный талант, умница и жуир. Это ему я как-то рассказал вашу любимую историю про ледяной дом. Он как будто заинтересовался ею и теперь вроде собирается писать пьесу в историческом духе с декорациями. Вот и ваш Татищев, дяденька, пригодился! Что до моих сочинений, то я закончил „Капитанскую дочку”. Это повесть времен пугачевского бунта. Как видите, история — сон, от которого трудно проснуться. Повесть, кажется, удалась. Готов и перевод ее на французский. Сделал его Дюма, называется „Дочь капитана”. В этом он весь. В Париже недавно встречался я с Натальей Николаевной. Она теперь Ланская, вышла за старого генерала и собой довольна до гадости. Боже мой! Куда исчезла девочка с глазами гризетки? Светское общество — вот истинный ледяной дом нашего времени. Пишу вам из города Глазго. Это Шотландия, удивительная страна! Побывал на свежей могиле Вальтера Скотта, где погрустил о своих юношеских забавах. Забирался на холм короля Артура, откуда видно далеко-далеко. Пил здешнюю водку на ячмене, которая сильно отдает сапожной смазкой. Оригинальный напиток. Вы спросите, за какой надобностью я в Глазго? Дожидаюсь корабля, на котором собираюсь пересечь Тихий океан и очутиться в Америке. В Америку меня пригласил первый поэт в тех краях Эдгар По. Говорят, он сожительствует с дочкой. Большой оригинал! Я уезжаю в Америку, потому что Америка — страна без истории. Я надеюсь стать первым ее очевидцем. Не поминайте лихом — история моя только начинается. Правда, океанские корабли об эту пору часто терпят бедствие. Но если как следует помолиться, то с Божьей помощью…”
Голос заглушается шумом моря и криками чаек. Малиновский подхватывает сундук, скла-
дывает платок и перекидывает его через руку, как плед, уходит со сцены.
Любовь под подозрением
Клех Игорь Юрьевич (род. в 1952) — прозаик и эссеист, филолог по образованию и витражист в прошлом. Автор книг “Инцидент с классиком” (1998), “Книга с множеством окон и дверей” (2001), “Охота на фазана” (2002), “Светопреставление” (2004). Произведения переводились на многие европейские языки, в США в 2004 году вышла книга прозы и эссеистики “A Land the Size of Binoculars”. Стипендиат Пушкинской премии Фонда Альфреда Тёпфера (Германия), Берлинской Академии искусств, журнала “du” (Швейцария). Лауреат премии им. Юрия Казакова.
“Анна Каренина” — один из самых знаменитых романов мировой литературы. Как читать его в XXI веке? Во-первых, о чем он?
О том, что романтическая любовь обладает огромным разрушительным потенциалом? О скрытом антагонизме любви и брака, уничтожающем поочередно брак, семью, любовь, а следом и лиц, вовлеченных в беспощадную войну полов? Или о стране, в которой вдруг “все переворотилось и только укладывается” — рушится жизненный уклад и сами устои его поставлены под сомнение? Или же это философский роман о духовной подоплеке жизни — о мысли, опровергающей саму себя на каждом шагу, и поисках человеком нравственной опоры в себе и окружающем мире? Сам Толстой отвечал, что если бы он мог выразиться короче, в форме четких суждений, то, несомненно, сделал бы это, а так — читайте роман, в нем все сказано и упрощенному пересказу не поддается. И действительно, какой метод, кроме художественного, способен хотя бы отдаленно передать наше бесконечное снование между внешним миром, различными уровнями собственного сознания и темными закоулками душевной жизни?
Эпоха великих романов закончилась не потому, что писатели плохо стараются, а потому, что человеческий мир в своих определяющих чертах оказался описан и художественно проанализирован классической литературой: основной набор конфликтов (остаются вариации) и человеческих типов и характеров (остаются переодевания). Что здесь возможно нового? Ну, гермафродит или каннибал поделятся своими ощущениями с читателями. Ну, рожденная в США китаянка пожалуется, что не знает, кто она. Ну, космонавт расскажет, как Земля выглядит с Луны, или очередной утопист чего-то наплетет. Конечно, появляются изредка в пределах реалистической конвенции новые конфликты, темы и типы, но где-то на втором плане. А авансцена давно занята великими мифологическими произведениями — художественной базой данных человечества. И одно из таких произведений — роман “Анна Каренина” Льва Толстого, затмевающий другой великий роман на аналогичную тему — “Госпожу Бовари” Гюстава Флобера. Толстой говорил, что “усыновил” свою Анну, Флобер, что г-жа Бовари — это он сам, но оба являлись до поры хорошо законспирированными женоненавистниками и дружно умертвили героинь, которых сами же выбрали. Француз отравил Эмму мышьяком — вышло мелкобуржуазно. Наш граф бросил Анну под поезд, и получилось героично. Возможно, последнее обстоятельство и склонило чашу весов для нас
Но миф мифом, а что в нем актуального сегодня?
Больше, чем вчера. И это на поверхности: без малого полтора столетия спустя Россия вернулась к государственному “дикому” капитализму, подобно второгоднику в школе (при том, что нынешний уровень гражданских свобод, образования и технологий той эпохе даже не снился, так что — не вполне и “второгоднику”). “Анна Каренина” — наиболее “газетный” роман Толстого, самые злободневные темы тех лет горячо обсуждаются на его страницах: независимые суды, пресса, земства, автономия университетов, спиритизм, дарвинизм, библейская критика и “историческая школа” в живописи и литературе, государственная коррупция, балканский вопрос, голод в России и положение крестьян, сельскохозяйственные и банковские тонкости, головокружительные карьеры переходного времени и фантастическое обогащение “железнодорожных королей”, мало чем отличающихся от нынешних олигархов (ощущение дежа-вю развивается от выражений вроде “чисто конкретно” или “одного боишься — это встречаться с русскими за границей”). Многое из этого и сегодня если не “горячо”, то “тепло” (а в советское время казалось: прошлый век, доисторический период!), но дело даже не в параллелях, а в общем ощущении огромной общественной сумятицы после длительного застоя, что позволяет сторонним наблюдателям называть Россию “страной хронической катастрофы” и, как встарь, ассоциировать ее с впадающим в спячку медведем. Толстого и самого в армейских, а затем в литературных и светских кругах считали за глаза диковатым и даже “звероватым” созданием, да и Ленин не без оснований усмотрел в юродивом графе “мужика” и “зеркало русской революции”. Случается, однако, — то, что тяжело или даже невыносимо в общежитии, идет на пользу творчеству.
Сегодня даже трудно представить себе размер прижизненной всемирной славы Толстого — письма не слали ему разве что из Антарктиды. Обязан он ей был в первую голову своей парадоксальной позицией бунтаря-“непротивленца”, непримиримого критика современного общества, государства и цивилизации, проповедника патриархальной утопии и изобретателя оскопленной, обмирщенной версии “христианства” без Христа — по существу, позицией основателя всемирной секты. А способствовало этому два обстоятельства: после написания романов “Война и мір” и “Анна Каренина” Лев Толстой был заслуженно признан великим писателем (других XIX век слушать бы не стал), и к тому времени был изобретен телеграф — и сеть ежедневных газет покрыла весь цивилизованный мир. Если эпопея “Война и мiр” была воспринята читающей публикой положительно, но без перехлестов, то публикация “Анны Карениной” частями в журнале “Русский вестник” на протяжении трех лет произвела настоящий фурор, закончившийся скандалом, когда редакция отказалась публиковать последнюю часть романа с критикой начавшейся балканской войны. Такой “раскрутке” могли бы позавидовать самые ушлые сегодняшние пиарщики, издатели и книготорговцы. Первым публично признал “Анну Каренину” великим произведением, какому нет равных в европейских литературах, Достоевский. Сам он славы, сравнимой с толстовской, несмотря на все свои романы, достиг только после своей речи на открытии памятника Пушкину в Москве в 1880 году. Как правило, люди мало расположены к непредвзятому чтению сочинений современников. Критики “Анну Каренину” называли по-разному, чаще всего почему-то — романом из великосветской жизни. Но один небесталанный беллетрист и зоркий завистник угодил в точку: вместо одного Толстой написал и выпустил под одной обложкой два романа (откуда ему было знать, что рабочим названием романа на стадии черновиков было “Два брака” — то есть каренинский и лёвинский, “плохой” и “хороший”, а прибавить еще семейство Облонских — так целых “три брака”!). Этот конкурент Толстого знал, как надо писать романы, а большинство русских классиков “не знали” и писали весь XIX век “неправильные” романы, не отвечающие западноевропейским требованиям к этому жанру (неоконченный роман в стихах, поэму в прозе, цикл повестей, гибрид криминального романа с философским или философского с эпосом и т. п.). Но Толстому хотелось не любовную историю рассказать, а “мысль разрешить” (по удачному выражению Достоевского), в данном случае — мучившую его самого “мысль семейную”: проблему семьи как фундаментального института человеческого общежития, как социальной молекулы, на которой базируется само существование человеческого рода.
Будучи мучеником рассудка (а рационализм во всем мире крепчал), Толстой наметил три линии. Линию органического конформизма (Облонских), линию бунта — лобового столкновения биологии, цивилизации и личного начала (Каренины и Вронский) и лёвинскую линию — вымученную попытку третьего пути, на полдороге к патриархальной утопии, “Исповеди” и толстовству. К тому времени Толстой уже был законченным моралистом, и намеченная им схема поначалу страдала карикатурностью — в черновиках роман начинался как однозначно сатирическое, “критическое” произведение. Однако могучий дар Толстого вывернулся из удушающих объятий его собственного рассудка и принялся за возведение настолько грандиозной постройки, что коротконогому рассудку уже было не поспеть за его действиями. Вместо плаката стала возникать и оживать картина — просто потому, что автор умерил язвительность и начал испытывать сочувствие к описываемым лицам (которые сам и сконструировал из массы прототипов), а критику цивилизации вывел на другой, не “мелочный” уровень. В результате Анна превратилась в красавицу с душой, Вронский — в максимально порядочного человека в пределах своих социальных возможностей, Каренин научился страдать, а несносный для всякого моралиста тип Облонского источает такое личное обаяние, что его чары действуют даже на неуживчивого, корявого Лёвина — “второе я” Толстого, уже побежденное рассудком и, в отличие от прототипа, увы, бездарное. Несмотря на все усилия Льва Николаевича, его заветный персонаж, на которого он возлагал такие надежды (разрешить “мысль семейную” положительно), которому пожаловал свое имя (поэтому правильно — Лёвин, а не Левин) и срисовал с себя (по общему убеждению собственной семьи, близких, позднейших исследователей), но с себя нарочитого, показного, — Лёвин так и остался самым картонным и малосимпатичным персонажем (словно вынутым из уцелевших глав второго тома “Мертвых душ”). Талант на кривой козе не объедешь — с ним как с любовью, принуждения он не терпит. На что, собственно, и ополчился Толстой-моралист, положивший вторую половину жизни на то, чтобы опровергнуть заблуждение, что миром якобы движет любовь. К счастью, создание “Анны Карениной” пришлось на зазор между двумя половинами, где любовь была еще допустима.