Новый директор
Шрифт:
— Да, да… я понимаю, понимаю, — бормотал Садовский, энергично кивая головой.
— Ну, а если понимаете, то ничего другого я вам больше сказать не могу. Разве только: не бейте сына! Пользы от ваших оплеух не будет.
— А за ларек?
— Сделайте вид, что ничего не знаете, — посоветовал Константин Семенович и протянул руку. — Дайте вашу повестку. — На оборотной стороне он поставил штамп, отметил часы, подписал и вернул назад шоферу. — Можете идти на работу. Вы, кажется, очень торопились.
— Спасибо, товарищ следователь! Значит, можно считать, что Кольку вы отпустите?
— А вам хочется, чтобы его судили?
— Ну
— Я вас больше не задерживаю.
8. Заместитель начальника
Садовский ушел. Проводив его взглядом до дверей, полковник снял очки, вынул из кармана сложенный вчетверо платок и занялся протиранием стекол. Движения его были неторопливы, словно он умышленно затягивал начало разговора, обдумывая какую-то мысль.
— Странный совет, — близоруко прищурившись на Константина Семеновича, произнес наконец он. — Педагогический совет родителю: «Сделайте вид, что ничего не знаете».
— Согласен. Совет действительно странный, но это единственное, что он может сделать без особого вреда для сына.
— Не понимаю.
— Метод его воспитания прост. Придет домой и будет бить да еще приговаривать: не попадайся, такой-сякой, не попадайся!.. Мы проделали большую работу, и нужно, чтобы мальчик всё это переварил без отцовского вмешательства.
— Теперь ясно, — сказал полковник, надевая очки. — Ну, а за что вы так профсоюзы? Чем они провинились?
Профсоюзы делают много. Сколько у них, например, сейчас детей в пионерских лагерях…
— Вот, вот! Как раз об этом я и говорю. Профсоюзы тратят средства на так называемую оздоровительную кампанию… Задумывались ли вы, что это значит? — спросил Константин Семенович и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Побольше спать, поменьше думать, побольше есть, поменьше делать. Бездумное безделье называется отдыхом. В конце смены ребят, вторично взвешивают и определяют, сколько каждый из них прибавил. Затем все данные складывают, делят на общее число отдыхавших. И получается, что на каждое прибавленное кило затрачено столько-то рублей…
— Ну это уж слишком, — с улыбкой сказал полковник.
— Да, да — так оно и есть. Спросите какого-нибудь начальника лагеря, как отдыхали дети, и он с гордостью ответит: «Прекрасно. В среднем прибавили по кило и двести тридцать два грамма на человека». Уверяю вас, что администрация лагерей заинтересована только в упитанности детей, а потому и весь режим, все мероприятия подчинены этой задаче. Какая всё-таки нелепость! — продолжал Горюнов. — Ну, взрослые еще туда-сюда. Они сами могут распоряжаться своей судьбой. Нравится бездельничать — скучай на здоровье. А дети? Дети растут и развиваются без перерыва на летнюю оздоровительную кампанию. Кроме того, зимой дети живут одним коллективом в школе, о чем-то мечтают, что-то задумывают, и вдруг… на самое лучшее время года, когда так много свободного времени, — коллектив разрушают, друзей разлучают и отправляют в разные стороны. Почему? С какой стати? Только потому, что папы или мамы состоят в разных профсоюзах. Не-ет! Своих ребят я профсоюзу не отдам!
— Своих ребят? — с удивлением спросил полковник. — О каких ребятах вы говорите?
— Получил предложение работать в нормальной школе.
— Вот как! И вас это устраивает?
— В общем — да! Я очень благодарен милиции. Здесь я увидел
— И хотите проверить это на практике?
— Не только проверить, но и доказать другим.
— Теоретикам? — спросил полковник с лукавой улыбкой.
— Товарищ полковник, как всякий одержимый, я, вероятно, очень скучный или еще точнее — занудливый. Удивляюсь, как меня переносят окружающие. Особенно в семье… Но я не могу! Я так устроен. Я всё время думаю в одном направлении. Ведь многие наши теоретики докатились уже до того, что узаконили педагогический брак. Уличные дети существуют, как и прежде, до революции. «Влияние улицы!» Это явление перекочевало в советскую действительность, и ученые напряженно думают о том, как уберечь нормальных детей от влияния уличных… А что такое улица?
— Улица — это наша область, — нахмурившись, ответил полковник и встал. — Я понимаю и разделяю ваше негодование. Если по условиям жизни дети оказываются на улице безнадзорными, тем большая ответственность за их воспитание ложится на плечи ученых. — Перейдя к окну, он с минуту молча наблюдал за тем, как машины подметали и поливали площадь. — Значит, вы от нас уходите? — проговорил он, не поворачивая головы. — Жаль! И когда?
— В самое ближайшее время. На днях.
— Так. Следовательно, вас трогать не стоит…
— А что?
— Я хотел привлечь вас к работе с комсомольским патрулем. В центральный штаб рейда. У молодежи несомненно будут и затруднительные случаи и перегибы, и нужно им помочь. Вы очень подходящий человек для такого дела. — Полковник вернулся к столу. — Ну, а как вы сами на это смотрите?
— На что? На мое участие?
— Нет. Вообще на комсомольские рейды.
— Что ж… По-моему, это хорошо.
— Хорошо? — переспросил полковник. — Хорошо с точки зрения педагогики, или это ваше личное мнение?
Константин Семенович с удивлением взглянул на полковника и, пригладив ладонью волосы, ответил:
— Такого раздвоения в мыслях я за собой не наблюдал. Может быть, вы что-нибудь заметили. Скажите прямо.
— Нет, нет! — с улыбкой проговорил тот. — Не сердитесь. Я не хотел вас обидеть. Но как-то так получилось… Позавчера у меня был разговор с одним ученым-педагогом по поводу комсомольских рейдов. Такая, знаете ли, шишка на ровном месте… доктор педагогических наук. Знаете, что он мне сказал? Сказал, что никаких возражений по существу у него нет, но что это лишь его личное мнение. С научной же точки зрения он должен возражать. «Молодежь, — сказал он, — сталкивается на улице с отрицательными явлениями, с пережитками, и это может оказать плохое влияние». Они, видите ли, воспитывают только на «положительных примерах!» — отчеканивая каждое слово, произнес полковник и, подняв палец, раздельно повторил: — Только на положительных примерах! Конечно, эти примеры нужны, но… с ними надо обращаться очень осторожно. Вспоминаю свое детство… Мне часто, очень часто ставили в пример одного положительного мальчика, соседа. Был у нас такой пай-мальчик. Очень послушный, скромный, тихоня. Если бы вы знали, как я его ненавидел. И конечно, старался всегда поступать наоборот.